Я, мнимая единица, держался рукой за кожаный ремень на медной трубе, местами отполированной, местами зелёной. Некоторые ремни были свободны. Они качались бездельно. Казалось, что они заждались каждый своего висельника. И вдруг представилось воочию, что на этих ремнях висят замертво мужчины и женщины с вытянутыми изумлёнными лицами, что я, единственно живой, еду в этом трамвае с висельниками.
Плакат со строгим суровым лицом работницы в красной косынке на кабинке водителя предупреждал граждан каким-то императивом: «Будьте бдительны!»
Пионер бубнил:
Чтобы развеять наваждение, я украдкой оглянулся. Только девушка продолжала читать, ничего не замечая, как болтались расслабленные опущенные руки повешенных пассажиров, задевая края её темного платья в белый горошек с отложным воротничком.
Я выхватил взглядом фразу из другой книги, которую читала попутчица. «…Они всегда восторженны и милы, эти жёны провинциалов, а не всё ли равно, из рук которой Бовари в тысячный раз получить признанье».
Вдруг из толпы трамвайных висельников выскочила девушка в белых фильдекосовых чулках на подвязках (пожалуй, по моде 1913 года) и бросилась на пассажирку с книгой о гибельном Петербурге:
– Товарищ Катерина! Подруга! Соколова! Ты! Вот так встреча! Ты ушла с рабфака… Прости меня, прости, я не хотела, Михаил сам пришёл, кобель…
– Не чаяла тебя встретить на скользком пути!
– …Сказал что любит, я поверила на радостях, я знала, что между вами, но любовь ведь, говорят, как стакан воды, можно поделиться с жаждущим, не правда ли? Мы же не мещанки с предрассудками. Каждая комсомолка должна…
– Да, я беременна от него, немножко, кажется…
– Когда же ты успела залететь, дурёха?
– В Токсово, на лыжах. Ух и холмы там, дух захватывает…
– А, катались на лыжах в Токсово… Вот куда вы сбежали от меня… Что ж, те места того стоят, стоят тех залётов… Мой взгляд скользнул на её округлый живот, и я увидел, будто в аквариуме, плавающего и резвящегося в утробе матери ребёнка с большими любопытными рыбьими миндальными глазами. Взгляд его был магнетическим и осмысленным, и от этого стало страшно. Я понял, что я вижу людей насквозь. Младенец смотрел на мир, улыбался. Крохотной ручкой тянулся к своему форелевому нежнику. Я знал, как его зовут, не ведая, откуда это знание, знал, что родится он через сечение. Я прошептал: «Ру-у-дик! Ру-у-дик! Этоты Рудик». Вдруг плод в животе матери откликнулся и сказал нечеловеческим голосом: « Я УВБ 76. Я УВБ–76,
Передаю приказ номер 135. Следуйте моему приказу. Приближается комета Вьелы. Следом за ней Армида. Надувная резиновая лодка. Гугл следит за вами».
Затем возникла пауза в эфирном радиошуме.
В смятении ума я внимал бессловесной речи сомнамбулического младенца, пребывающего в счастливом утробном солипсизме. Он что-то сообщал мне телепатическим способом. Сообщал, что прошел через многие тысячи лет перерождений; что был свидетелем гибели многих цивилизаций; что был птицей Додо, лошадью Пржевальского, польским королем Сигизмундом, разночинцем Фёдором, казнённым через повешение; был китайцем-даосом Мау Линем (Мяу Линь)… Следующий год его рождения настанет в 4338-м году, за год до планетарной катастрофы от падения кометы, брр…
Я очнулся от сиюминутного наваждения. Как не согласиться с двумя взаимоисключающими философскими мнениями, что человеческое сознание суть или аномалия или универсалия! Пахло каким-то забытым ароматом из детства. Это было бредовое сновидение, вызванное эпилептическими припадками.
От соседнего пассажира в рабочей одежде с лошадиным хомутом в руках пахло цитрусово-бергамотным приторным ванильным ароматом японского одеколона «Садо-Якко».
– …Ну, так это счастье, подруга! Добрейшей души, чем Миша, не найти, преуспел пострел, однако…
– Ля мур пердю.
– Пердю, пердю… Шерше, как говорится, и обрящешь, сестрица! – рассмеялась девушка.
– Дура я, дура, дура я проклятая…
– У него четыре дуры, а я дура пятая…
У Катерины медленно потекли слёзы, скользя по бледным худым щекам, осталяя следы, будто прополза улитка. Вдруг грохот трамвая отступил вдаль, словно убегающий гром, и я услышал, как стучит её сердце. «И слёзы кипели в её синих глазах», – вспомнилась фраза. Я отвёл взгляд в окно. Следом бежала собака…
Напротив меня у дверей стоял молодой человек в темном костюме и голубеньком пуловере. Его аристократическое лицо было красивым, с впалыми щеками, измождённым, усталым, выгоревшим как крестьянская печь, топленная берёзовыми поленьями.