Положив оторванную пуговицу в карман своих брюк «оксфорд», я нащупал в нём перстень с массивным рубиновым камнем, принадлежавший когда-то Артуру Лурье и подаренный его вдовой Михаилу Кралечкину. Каким образом в моём кармане оказался этот перстень? Меня стало пучить от недоумения. От этих переживаний у меня проснулся голод, зарокотало в желудке, словно в нём запела осенняя цикада на солнцепёке. На парапете я разложил «тормозок» (как говорят донбасские шахтёры) – завернутый в «Ленинградскую правду» ломоть ржаного хлеба, кусочек варёного сала, «мюнхенской» колбаски и половинка головки репчатого лука. В довесок бросил три конфеты «Мишка на Севере».
Я поделился с Людвигом завтраком.
Он охотно принял угощение. Откусывая ливерную колбаску, он стал читать заголовки по слогам: «Третий международный конгресс по иранскому искусству и археологии». На фотографии было блюдо с изображением царя Шапура Второго (309 – 379 гг.) на охоте, посвященная иранскому конгрессу марка с изображением иранского царя и медаль с изображением крылатого пса Сенмурва на серебряном блюде.
Пока он читал, я незаметно бросил перстень в канал.
– Всё в этом мире движется благодаря одержимости людей. То, что мы называем разумом, подразумевая логос, тоже есть форма страсти, форма одержимости идеей разума. Легко сойти с ума ни с того, ни с сего, без всякой одержимости, радуешься солнцу на синем куполе Троицкого Собора лейб-гвардии Измайловского полка, раз, а ты уже вне собственного ума…
Я достал пачку «Северной Пальмиры», молча закурили, чиркая спичкой. Сквозь табачный дым я ощущал дыхание Людвига, запах съеденного лука и ливерной колбасы.
Я сплюнул в канаву. Во мне разгоралось вожделение к тому образу мысли, благодаря которому у него связывались слова, как божественные паутинки осенней порой. Людвиг заговорил о счастье. Он должен был выяснить для себя, что значить быть счастливым среди советских людей. Может быть, счастье в том, чтобы вести необременённую мыслью жизнь, работая землемером на берегах таёжной Биры, на обетованной дальневосточной земле… Исчезнуть бы навек от всех философий, метафизик, логик, этик и эстетик, оставаясь покорным гибельной и беспочвенной судьбе… Одному скучно,однако…
– Мне нужно позвонить в институт ААА, чтобы передать Ахматовой письмо из Лондона, от мистера музыканта Артура Лурье, – сказал деловито Людвиг. – Я изучал русский язык по стихам госпожи Ахматовой… Помните, вот это: « Когда в тоске самоубийства, народ гостей немецких ждал, и дух суровый византийства… Мне голос был, он звал утешно…» Мне тоже был голос, он звал меня в СССР, на Север дальний, я устал от интеллектуальной мизантропии, хочу быть ближе к людям труда… У них дух крепок.
Мы двинулись в сторону ближайшей будки телефона-автомата.
По пути читали в два голоса стихотворения Ахматовой:
«Ich bin tödlich für jene, die zärtlich und jung, bin der Vogel der Trauer, der Gamajun».
У телефона-автомата я пошарил в своих карманах в поисках монетки. Подходящей монеты не было. У прохожего, странно глядящего на нас из-под лисьей шапки, я спросил монетку, чтобы позвонить, а взамен предложил монетку в двадцать копеек. Тот улыбнулся доверчиво щербатым ртом, вынул руку из кармана и разжал кулак.
– Это я у Коти Вагингейма, что на Лиговской толкается в туалете среди нумизматов, выменял на этикетку от спичечного коробка о первой пятилетке. Он сказал, что приклеит её в свой роман в одну из глав, – сказал человек, похожий на городского сумасшедшего. Нет, он не был сумасшедшим. Это таким было само время.
На его ладони с обкусанными ногтями лежало несколько мелких монет. Я взял нужную монетку. Он запел радостно: «Месяц светит, котёнок плачет…»
Людвиг набрал номер, выудив его из своего блокнота.
– Entschuldigen Sie bitte…
– Ахматова слушает вас… – басовито и бархатисто ответил потусторонний голос в трубке.
– Я Людвиг Витгенштейн, приехал из Лондона…
Мембрана застрекотала.
– Ахматова слушает вас…
– Я хотел с вами встретиться, чтобы передать весточку от музыканта Артура Лурье…
– Да-да, конечно. Приходите…
– Я знаю адрес, у меня есть проводник…
– Что вы предпочитаете? Кофе или чай?
– Чай.
– Собак или кошку?
– Кошку.
– Пастернака или Мандельштама
– Я с ними не знаком.
– Ну да, конечно, я не подумала, что вы могли их не знать…
– У меня будет время познакомиться…
– В Магадане встретитесь… Ну что ж, иноземный вестник, приводите скорее свои Витгенштейновы дружины, воспетые Пушкиным в «Евгении Онегине», – скрипел в трубке шероховатый, игривый и суровый голос поэтессы из Фонтанного Дома.
Разговор был недолгим.
– Ambulo, – ответил Людвиг и положил трубку на рычаг. Глаза его сияли.
– Она приглашает, – сказал Людвиг. – Она ждала моего звонка. Сказала, что сегодня утром, когда проснулась, то обнаружила у себя на животе поверх одеяла крысу с выводком крысят. Крыса родила, пока она спала. Это был добрый знак. К счастью! И вот случился звонок с доброй вестью.
– Ну что ж, – сказал я весело, – авось и нам приспеет счастье, идёмте, будем лущить старушку.
Я потирал руки.