Внезапно я обрел дар толкователя, дар толмача. Мнимая единица вошла в мою плоть и в мою кровь. Я стал монадой, пылью, прахом. В водах Обводного канала поплыли иероглифы, сбившись в стаю гарпий. Бифуркация мыслей затянула меня в водоворот интегрального и дифференциального исчисления. Эта наука была знакома старому чистильщику обуви, к которому мы подошли, чтобы навести глянец на ботинки перед визитом в Фонтанный дом. Частицы ваксы он дифференцировал на щётке, а затем интегрировал на поверхности нашей обуви до сиятельного блеска. Сразу было понятно, что он был выпускником Московского университета, прилежным учеником Зернова. Над крышами праздно бредила заря. Я исчислял смысл бытия, код вселенной, применяя константу 4,66922016…
Солнце мёртвых встало над небесной линией Петербурга. Стиралась зыбкая грань между воспоминанием и безнадёжностью. На улице орали песню «Come Back To USSR. Из метро «Площадь Восстания» выпархивали выпускники и выпускницы в помятых пионерских галстуках, орды, банды фаланги – словно встающие на крыло осмелевшие птенцы из ласточкиного гнезда, растворяясь в крипто-СССР…
Я шёл в глумливой толпе вероятных читателей, утратив всякое целеполагание, пока окончательно не потерял себя из виду – где-то в Песках, на какой-то одной из тех десяти унылых Советских улиц, торопился на трамвай.
Его маршрутом по Лиговскому проспекту когда-то тайно ездила Анна Андреевна Ахматова на могилу поэта Михаила Кузмина за прощением и за покаянием, когда тень гостя из будущего стала являться ей в «Поэме без героя».
В конце концов, этот таинственный трамвай блокадной закалки, мужества и стойкости стал посмертно блуждающим духом поэтессы, и всякий горожанин, который по случаю становился пассажиром этого трамвая с именем 悪魔, пускался воздушными путями во все тяжкие стародавних петербургских историй баснословного правдоподобия.
Правда, не всякий удосужился описать этот маршрут, не каждый внял знакам инобытия.
…Я пытался вспомнить румяное облако, бабочкой наколотое на шпиль, и блаженную букву, которая служила одним из паролей этого романа. Мне было назначено свидание на Волковом кладбище, у той же у могилы Михаила Кузмина…
Длинный, с детским лицом, в коротком болоньевом плаще по колени, с пионерским галстуком на шее (повязали проказники-выпускники) со школьным портфелем в руках, в красных калошах на босу ногу слонялся юродивый среди могил и надгробий – кое-где ухоженных, кое-где заброшенных. «Пожалуй, под его плащом не было одежды, – подумал я, увидев его издали. – Коль юродивые и блаженные ходят безнаказанно по городу, знать, что-то будет, что-то будет, уж поверьте моему чутью, чьи-то покатятся головы с плеч…»
– Нельзя молиться за царя Ирода, Богородица не велит, – повторял юродивый, словно заскорузлый исихаст творил свою односложную молитву.
Когда я поравнялся с ним, он представился галантно. Он сделал подобие книксена, шаркнув колошей, приподняв воображаемую шляпу, выписав скорописью в воздухе какой-то иероглиф.
– Николенька меня зовут, любезный друг. Я вас жду с полчаса уже поди. Эти полчаса наполнились мечтаниями и тревогами. Наконец-то вы пришли, долгожданный друг.
«Кто таков этот чудак?» – так подумает всякий, только не я. На всякий случай я тотчас извинился за мнимое опоздание, не способный к велеречивым речам. «Юродивый мой малый презабавный» – откуда-то с небес шепнул Пушкин.
«Николенька мой тоже забавный ебанько», – мысленно ответил я Александру Сергеевичу. Я включился в игру, тоже улыбнулся, чтобы скрыть своё удивление. А с другой стороны, чему тут удивляться, если перед вами является на кладбище юродивый, как свет утренней зари, не правда ли?
С тех пор, как я появился в Петербурге, со мной стали случатся невообразимые для обывателя происшествия. Таким событием была встреча с Кралечкиным.
Здесь, читатель, я совершу очередной эллипс в моем повествовании, ибо память не движется по прямой, как петербургский трамвай; я сделаю отступление к началу всей этой романтической истории, состоящей из череды случайных встреч.
…У запотевшей витрины цветочного магазина в метро «Гражданский проспект» я задержал взгляд на живописной игре красок, меняющихся в клубах пара из моего рта и в свете проезжающих редких фар автомобилей. Тёмно-синее небо стало наползать на витрину с первыми проблесками апрельской зари. Внезапно из предутреннего сумрака ко мне подошёл тот самый Кралечкин – злополучный мешковатый затрапезный интеллигентный старикашка «геморроидальной комплексии». За спиной у него нелепо висел охотничий брезентовый рюкзак. Из рюкзака торчали свиные копыта. Надо сказать, что в тот момент я был дезориентирован в пространстве, пытался определить по звёздам, где Восток и где Запад. Лишь яркая звезда поэта Гесиода и мистика Пифагора, балансировавшая над небесной линией Петербурга, как канатоходец в цирке, указывала мне на искомые стороны света. Я был родом оттуда, чувствовал себя инопланетным пришельцем.