Член насильника наконец освоился в узком теле жертвы и теперь толкался вперёд решительно и деловито. Руки пирата стискивали бёдра Инди, не давая ему ни свести их, ни опустить. Фариец пробормотал что-то, по-видимому, очень довольный, и навалился на Инди ещё сильнее, так, что тот стал задыхаться; он хотел задохнуться, хотел хотя бы потерять сознание и не чувствовать, как движется в нём раскалённый поршень, как рвёт его тело изнутри... Но он не терял сознания, не мог уйти, и стряхнуть с себя это тело тоже не мог, поэтому он просто лёг лицом на локоть и плакал, всхлипывая от каждого толчка. Потом толчки стали чаще и глубже, дыхание над ухом превратилось в хрип, боль стала непереносимой - и вдруг почти прекратилась, и по ногам Инди потекло что-то холодное и липкое, а потом его наконец отпустили.
Он немедленно свернулся на шкуре калачиком, как будто стремясь исчезнуть. Глаза его были крепко зажмурены, и он не видел, а только слышал, как пират отстраняется от него, тяжело дыша, и с чем-то возится в стороне. Инди хотел, чтобы он ушёл, хотел остаться один в темноте, а потом уснуть и никогда больше не просыпаться. Он думал об этом, как о самой сладкой из грёз, когда его сжавшееся тело снова накрыла тень, и чужая рука скользнула по шее лёгким, почти нежным движением. Инди вздрогнул и зажмурился крепче, но рука не пошла дальше, а только накинула на него что-то большое и тёплое - кажется, какую-то шкуру, в которую Инди вцепился обеими руками, как будто она могла не только укрыть его, но и защитить.
- Аль-шерхин, - хрипло сказал пират, впервые произнеся слово, которого Инди не знал, но позже слышал великое множество раз. - Аль-шерхин. Будь послушным, и я тебя не обижу.
Потом раздались тяжёлые шаги, стук и скрежет запираемой двери, и, оставшись совсем один, Инди расплакался в голос, как будто ему было не пятнадцать, а пять, и плакал долго, безутешно, завернувшись в медвежью шкуру среди золота и красного дерева на корабле, который легко и быстро бежал по Косматому морю, рассекая чёрные волны.
Он проснулся, когда было уже светло. Стоял день, ясный и тихий, солнце ярко сверкало на поверхности волн. Кровать стояла вплотную к стене, и Инди подполз к окну и сел там, кутаясь в шкуру и глядя на чаек, кружащих над водой. У него дома остались точно такие же чайки. Но он начинал понимать, что вряд ли вернётся домой.
Отчаянное желание смерти ушло туда же, куда и ночь. Всё тело у Инди болело, он не мог сидеть, поэтому полулежал на боку, неловко подтянув ноги под себя. А ещё он чувствовал голод. Проклятое тело, которому не было дела до его позора и горя, хотело есть - хотело жить. Инди тяжело вздохнул. Лицо его опухло от слёз - даже когда умер отец, он не лил их столько. Кажется, за всю свою жизнь он плакал меньше, чем в одну эту ночь. Впрочем, хуже этой ночи и придумать было ничего нельзя.
Скрипнула дверь. Инди подскочил и оглянулся, инстинктивно вжимаясь в стену. Он ждал снова этого кошмарного человека, чудовище, явившееся за ним из морской бездны - но то был лишь обычный матрос. Он кинул один только взгляд на перепуганного мальчика, натянувшего медвежью шкуру до самого подбородка, и ухмыльнулся, но ничего не сказал. В руках у него была дымящаяся миска и большая фляжка с водой. Он поставил всё это на стол и приказал:
- Ешь.
А потом ушёл, и Инди услышал, как он запирает дверь.
Он долго не решался двинуться с места, тревожно вслушиваясь в приглушённые звуки, издаваемые кораблём: топот ног, перекрикивания моряков, скрип снастей на ветру. Потом сполз с кровати и заставил себя поесть и попить. Мысли ворочались медленно и лениво, словно сонные мухи. Конечно, ему не суждено прожить долго, это он знал - он это решил, но пока что его юное, здоровое тело отказывалось умирать, даже если этого жаждала душа. Поев, Инди вернулся на кровать и снова завернулся в шкуру. Ему было противно лежать на ней, противно прикасаться к тому, что трогали те руки - но над кроватью было окно. Крошечное отверстие в мир, вода и солнце, и свежий ветер.
Позже днём ему снова принесли поесть, но на сей раз Инди не притронулся к пище, только выпил немного воды. Ему всё время хотелось пить. Когда стемнело, с палубы наверху полилась музыка - не разухабистая пиратская песня, а тихая и печальная мелодия, такая медленная и красивая, что Инди на минуту почти забыл, где находится и что с ним произошло. Он задремал, убаюканный этой песней, и разбудил его только свет - свет не дня, а зажжённой масляной лампы.
Ему предстояло пройти через это снова.
