Инди пытался расспрашивать Тхана о прошлой жизни, о его родном доме - свою жизнь и свой дом он очень часто вспоминал, больше с любовью, чем с тоской, поэтому думал, что и Тхану приятно было бы поговорить об этом. Но юноша не был расположен к таким разговорам; Инди только и смог вытянуть из него, что название его королевства - Ольханна. Зато он охотно слушал Инди, и тот мог часами рассказывать ему про бескрайние равнины и густые хвойные леса Альбигейи, про скалистые фьорды и заливы цвета осеннего неба, про холодное северное море, сливающееся с облаками. Иногда он так увлекался рассказом, что совсем забывал, где они находятся, и счастье его в такие минуты было почти безграничным.
- Я бы хотел уметь так, как ты, - сказал ему однажды Тхан, когда Инди замолчал ненадолго, переводя дух и мысленно любуясь только что описанной картинкой.
- Как я? Что ты имеешь в виду?
- Быть таким... чистым. Помнить только хорошее.
- Плохое я помню тоже, - невесело усмехнулся Инди. - Только к чему о нём вспоминать?
- О том я и говорю. Расскажи ещё про твою страну.
Но и о плохом они тоже говорили. Инди рассказал Тхану всё, что случилось с ним с того дня, как они вдвоём со старым Тицелем выехали из Аммендала на торговом корабле. Он не вдавался в подробности, но иногда не мог сдержать дрожи в голосе, и всё же чувствовал, что должен, обязан рассказать Тхану всё это - он сам толком не понимал, зачем, но просто ему хотелось, чтобы у них не было никаких тайн... то есть у него бы не было тайн от Тхана - ответной откровенности он не требовал. Тхан слушал молча, лишь иногда чуть сжимая его обнажённое плечо или целуя в висок, когда голос Инди начинал дрожать особенно сильно. Иных проявлений сочувствия и понимания Инди не видел - и гадал, то ли это вечная тханова сдержанность, порой кажущаяся надменным безразличием, то ли он в самом деле не пережил и половины того, что выпало Инди, и не мог представить себе всё это в полной мере.
Вообще, он по-прежнему плохо понимал Тхана. Холодная надменность, величественность и резкость его никуда не исчезли, разве что немножко смягчились. Он всё так же мог иногда высмеять Инди, беззлобно, но метко, и взгляд его чаще бывал снисходительным, чем нежным. Но Инди не мог на него обижаться. Как обижаться на человека, ставшего для тебя единственной радостью жизни, единственным лучиком света в кромешном мраке? Инди любил в нём этот свет, эту радость, больше, чем его красоту и то наслаждение, которое он умел доставлять не хуже, чем боль. Рядом с ним он был не так одинок.
Порою он смутно думал, что эта любовь была тем единственным, что позволяет ему не сойти с ума.
И всё же ему было жаль, что Тхан не хочет открыться перед ним до конца, не решается ответить откровенностью на откровенность. Когда однажды Инди спросил, не пытался ли он как-то передать весточку своему отцу в Ольханну - ведь тот наверняка все эти годы не прекращал поиски пропавшего сына, единственного своего наследника, - Тхан нахмурился и ответил резко, почти грубо, что это не его ума дела. Инди насупился, но Тхан, видимо, сожалея о своей грубости, скользнул пальцами по его ключице, потом по груди к соскам, и Инди забыл обо всём. Как можно было на него обижаться... Иногда ему вспоминались сказки Северного Предела - среди них было много историй о прекрасных принцах, которые побеждали страшных огнедышащих драконов и спасали из плена тех, кого любили всем сердцем; и Инди фантазировал о том, как Тхан убивает стража, стоящего у входа в гарем, забирает его меч, пробирается в покои Бадияра и пронзает его насквозь, а потом они с Инди выходят из дворца и уезжают вместе... А в других фантазиях Инди сам был таким избавителем, сам убивал Бадияра и распахивал перед Тханом дверь их общей темницы... Он рассказывал об этих фантазиях Тхану, и Тхан смеялся.
- Ты ещё такой ребёнок, Аль-шерхин, - говорил он, и Инди обижался... на минуту - потому что как можно было обижаться на него дольше?
В конце концов случилось то, чего втайне боялись они оба: их разлучили, в их тайный мирок вторгся третий. В одну из ночей, войдя в опочивальню паши, Инди увидел там Тхана - и Тарри. Они стояли, не глядя друг на друга, и оба повернулись на звук его шагов. Бадияр попыхивал трубкой кальяна на ложе и широко улыбался, предвкушая изысканное представление.
- Решайте сами, как вы его поделите, - сказал он и качнул чалмой, веля начинать.
Он бросил им Инди, будто кость двум голодным щенкам, и жаждал увидеть, как они станут драться.
