Я поблагодарил его и побежал к Севилье. Не обращая внимания на враждебные взгляды других водителей, я въехал в начало очереди, и Бьорштадт помахал мне рукой.
Через. Сотни сигнальных ракет были установлены, и автострада была освещена, как праздничный торт. Только когда пламя исчезло в моем зеркале заднего вида, я набрал скорость.
Пригородный пейзаж отступал в Калабасасе, уступая место мягким холмам, усеянным древними корявыми дубами. Большинство крупных ранчо давно были разделены, но это все еще была страна лошадей высшего класса —
дорогостоящие «плановые сообщества» за воротами и одноакровые участки, предназначенные для ковбоев выходного дня. Я съехал с автострады, не доезжая до границы округа Вентура, и, следуя стрелке на знаке CANYON
OAKS PSYCHIATRIC HOSPITAL, свернул на юг через бетонный мост. Проехав мимо заправочной станции самообслуживания, питомника для дерна и христианской начальной школы, я ехал в гору по однополосной дороге пару миль, пока другая стрелка не направила меня на запад. Резкий запах спелого навоза засорял воздух.
Граница собственности Canyon Oaks была отмечена большим цветущим персиковым деревом, затеняющим низкие, открытые ворота, которые больше предназначались для декора, чем для безопасности. Длинная, извилистая дорожка, окаймленная изгородью из самшита и прикрытая мохнатым эвкалиптом, привела меня на вершину холма.
Больница была фантазией Баухауса: кубы из белого бетона, собранные в гроздья; много листового стекла и стали. Окружающий чапараль был расчищен на несколько сотен ярдов, изолируя конструкцию и усиливая строгость ее углов. Коллекция кубов была больше в длину, чем в высоту, холодный, бледный питон здания. Вдалеке был черный фон горы, усеянный точками освещения, которые изгибались, как низкие, падающие звезды. Фонарики. Я припарковался на почти пустой парковке и пошел к входу — двойные двери из матового хрома в центре стены из стекла. И заперся. Я нажал на звонок.
Охранник заглянул в стекло, подошел и высунул голову. Он был среднего возраста и пузатый, и даже в темноте я мог разглядеть вены на его носу.
«Да, сэр?» Он подтянул брюки.
«Я доктор Делавэр. Мой пациент — Джеймс Кадмус — позвонил в кризисной ситуации, и я хотел узнать, как он».
«А, он». Охранник нахмурился и впустил меня. «Сюда, доктор».
Он провел меня через пустую приемную, оформленную в безвкусных сине-зеленых и серых тонах и пахнущую мертвыми цветами, повернул налево у двери с надписью «Отделение С», отпер засов и позволил мне пройти.
С другой стороны находился незанятый пост медсестер, оборудованный персональными компьютерами и монитором замкнутой телевизионной системы, на котором демонстрировалась видеоовсянка. Охранник прошел мимо поста и продолжил движение направо. Мы вошли в короткий, светлый коридор, испещренный сине-зелеными дверями, каждая из которых была усеяна глазком. Одна дверь была открыта, и охранник указал на нее.
«Вот, держи, Док».
Комната была шесть на шесть, с мягкими белыми виниловыми стенами и низкими плоскими потолками. Большую часть пола занимала больничная кровать, оснащенная кожаными ограничителями. Высоко на одной из стен было одно окно. Оно имело пленочный вид старого оргстекла и было зарешечено стальными столбами. Все
— от комода до тумбочки — было встроено, прикручено и обито сине-зеленым винилом. На полу лежала скомканная белая пижама.
В комнате собралось трое людей в накрахмаленных белых одеждах.
На кровати сидела полная блондинка лет сорока, обхватив голову руками. Рядом с ней стоял крупный, широкий чернокожий мужчина в роговых очках. Вторая женщина, молодая, смуглая, пышнотелая и достаточно красивая, чтобы сойти за младшую сестру Софи Лорен, стояла, скрестив руки на своей пышной груди, на некотором расстоянии от двух других. На обеих женщинах были шапочки медсестер; туника мужчины была застегнута до самого горла.
«Вот его доктор», — объявил охранник троице взглядов. Лицо толстухи было залито слезами, и она выглядела испуганной. Большой черный прищурил глаза и снова стал бесстрастным.
Глаза красивой женщины сузились от гнева. Она оттолкнула черного мужчину плечом и потопала. Ее руки были сжаты, а грудь вздымалась.
«Что это значит, Эдвардс?» — потребовала она контральто, которое я узнал. «Кто этот человек?»
Живот охранника уменьшился на несколько дюймов.
«Э-э, он сказал, что он врач Кадмуса, миссис Ванн, и, э-э, так что я...»
«Это было недоразумение». Я улыбнулся. «Я доктор Делавэр. Мы говорили по телефону...»
Она посмотрела на меня с удивлением и снова перевела взгляд на охранника.
«Это закрытая палата , Эдвардс. Она закрыта по двум причинам». Она одарила его горькой, снисходительной улыбкой. «Разве нет?»
«Да, мэм...»
«Каковы эти причины, Эдвардс?»
«Э-э, чтобы удержать гагару, чтобы обеспечить безопасность, мэм, и, э-э...»
«Чтобы пациенты оставались внутри , а посторонние снаружи». Она сердито посмотрела на него. «Сегодня вечером ты отбиваешь ноль-на-два».
«Да, мэм. Я просто подумал, что раз уж ребенок...»
«Хватит с тебя размышлений на одну ночь», — резко бросила она.
«Возвращайтесь на свой пост».