Она покачала головой. «Старая добрая гитара. Должно быть, это в моей карме, да?»
Ее смех был горьким.
«Шестиструнная гитара и педальный стил. Летающие пальцы, самоучка — он был прирожденным. Остальные трое парней в группе тоже были копами. Еще больше латинских ковбоев. Они знали друг друга с шестого класса, вступили в Департамент, чтобы иметь что-то стабильное, но группа была их первой любовью. Magnum Four. Фантазии о контрактах на запись, но никто из них не был достаточно амбициозен или агрессивен, чтобы добиться этого, и они так и не вышли за рамки баров. Вот как я встретил их... встретил его. Любительский вечер в местечке недалеко от Аламо; они были домашней группой. Папа был скрипачом по воскресеньям, все время подталкивал меня к музыке. Подталкивал меня петь. Традиционное кантри, вестерн-свинг — то, что ему нравилось. Я знал каждую песню Боба Уиллса ноту в ноту к тому времени, как мне исполнилось восемь.
«Той ночью он затащил меня туда, а потом заставил встать и петь.
Пэтси Клайн. «Я разваливаюсь на части». Я так нервничала, что мой голос надломился. Я звучала ужасно. Но конкуренция была слабой, и я пришла первой —
подарочный сертификат на пару ботинок и приглашение присоединиться к группе.
Они были в стиле кантри-рок — Eagles, Родни Кроуэлл, старые вещи Бадди Холли. Мондо сделал крутую «La Bamba», надев это огромное сомбреро и с этим сильным испанским акцентом, хотя он не знал, что означают все эти слова.
«Они переименовали группу в Magnum Four and Lady Derringer. Я начала увлекаться выступлениями. Можно было бы подумать, что папа будет в восторге — музыка плюс куча копов. Но ему не нравилось, что они были мексиканцами — хотя он никогда не признавался в этом. В
В Сан-Антонио большой миф заключается в том, что коричневые и белые живут вместе в гармонии, но это не то, что происходит, когда языки развязываются за обеденным столом. Поэтому вместо того, чтобы просто выйти и сказать это, он ворчал о том, какой мусор мы играем, как поздно я возвращаюсь домой с концертов, воняя выпивкой и дымом. Мондо пытался общаться с ним на уровне полицейского — папа работал в том же департаменте, стал сержантом, прежде чем его приняли в рейнджеры. Но это ничего не изменило. Он холодно отнесся к Мондо. Сказал мне, что парни — никчемные панки, маскирующиеся под блюстителей порядка, совсем не похожие на честных ковбоев его времени. Больше всего его бесило то, что он втянул меня в это изначально. Чем больше он меня доставал, тем решительнее я становился. Ближе к Мондо, который был действительно милым и наивным под всем этим мачо-позированием. В конце концов, у нас с папой случилась большая ссора — он ударил меня по лицу, и я собрала вещи и переехала из дома в квартиру с Мондо и двумя парнями из группы. Папа перестал со мной разговаривать, полный развод. Месяц спустя — сразу после Рождества — мы с Мондо обручились».
Она остановилась, закусила губу, встала и начала ходить взад-вперед перед кроватью.
«Примерно через месяц после помолвки его сняли с униформы и дали какое-то тайное задание, о котором он не мог говорить. Я предполагал, что это был Dope или Vice, или, может быть, что-то из внутренних расследований, но что бы это ни было, это изменило нашу жизнь. Он работал по ночам, спал днем, отсутствовал по неделе. Группа развалилась. Без него все было бы ничто. Я использовал дополнительное время для учебы, но другие ребята впали в депрессию, начали больше пить — плохие флюиды. Mondo тоже начал пить. И курить травку, чего он никогда раньше не делал. Он отрастил волосы еще длиннее, перестал бриться, носил потрепанную одежду, не принимал регулярно душ — как будто криминальная составляющая передалась ему. Когда я подколол его, он сказал, что это часть работы — он просто играет роль. Но я видел, что он действительно втянулся, и я задавался вопросом, вернется ли все как было.
«Вот я, двадцатилетняя, одинокая, напуганная тем, во что ввязалась, неспособная — и не желающая — вернуться к папе. Поэтому я проглотила свою гордость, смирилась со всем, чего хотел Мондо — а на самом деле это было не так уж много. Его почти никогда не было рядом. Затем, в начале февраля, он притащился среди ночи, грязный и вонючий, разбудил меня и объявил, что съезжает. Что-то действительно большое, новое задание — он уедет как минимум на месяц, может, дольше. Я
начала плакать, пыталась заставить его рассказать мне, что происходит, но он сказал, что это работа, мне не нужно знать — ради себя я не должна знать. Затем он поцеловал меня в щеку — бесстрастный поцелуй, как будто мы были братом и сестрой — и ушел. Это был последний раз, когда я его видела. Два дня спустя он попал в наркотический ожог и был застрелен вместе с другим новичком. Другой парень выжил, но был овощем. Мондо повезло — он умер до того, как упал на пол. Это был большой провал