«Хоуп тоже не очень любила ребенка Шторма, но у него были семейные связи».
«Худший вид связей: богатый отец, более чем готовый поднять волну. И при всей отвратительности Кенни, его вина была гораздо более двусмысленной. Может быть, Хоуп все еще держалась за чувство справедливости».
«Может быть». Он покачал головой. «Подставить Мускадина для недобровольной благотворительности. Пожинать его. Господи, это же ожившая городская легенда. Я почти сочувствую этому ублюдку».
«Это было бы травматично для любого», — сказал я, — «но для такого человека, как Маскадин, — ценящего свое тело, пытающегося продать свою внешность, — это было гораздо больше. Когда я говорил с ним у него на квартире, он сказал, что нашел анализ крови кафкианским. Он также сказал, что его травма спины ощущалась так, будто его пронзили ножом. Играл со мной. Или просто снимал это с груди, не показывая виду».
«Бесплатная терапия?»
«Почему бы и нет?» — сказал я. «А разве актеры этому не учатся? Лови момент?»
ГЛАВА
37
Большой Микки был кем угодно, но только не таким.
Он сидел лицом к нам под огромным живым дубом. Под деревом ничего не росло, а земля превратилась в песок. Остальная часть двора представляла собой идеальную траву бонсай вокруг полуолимпийского бассейна с черным дном и водопадом в виде плюющегося дельфина, елочкой выложенный кирпичный ландшафт, статуи на постаментах, кроваво-красные клумбы азалий, еще больше больших деревьев. Сквозь листву расстилающийся, туманный вид на Сан-Габриэлс говорил, что чистый воздух за деньги не купишь.
Старик был настолько усохшим, что инвалидное кресло казалось креслом с высокой спинкой. Никаких плеч, никакой шеи — его маленькая голова, казалось, вырастала из грудины. Его кожа была желтой, как прокладка, его карие глаза были покрыты пленкой, кожа вокруг них была мешковатой, обезжиренной, усеянной черными точками. Мясистый красный шарик носа почти достигал его серой верхней губы. Плохие зубные протезы заставляли его челюсти постоянно работать. Только его волосы были молодыми: густыми, жесткими, все еще темными, с несколькими искорками седины.
Ордер Майло открыл электрические ворота дома на Малхолланд, но никто не вышел, чтобы поприветствовать нас, и он вытащил свой пистолет и позволил униформе нагрянуть, как армия. Как только мы достигли входной двери, она открылась, и лягушка с хвостиком, которой я дал пузырек с лекарством, прислонилась к косяку, пытаясь выглядеть непринужденно.
Майло прижал его к стене, надел наручники, обыскал, отобрал у него автоматический пистолет и бумажник, прочитал водительские права.
«Арманд Ячиц, да, это похоже на тебя. Кто еще в доме, Арманд?»
«Только мистер К. и медсестра».
«Ты уверен?»
«Да», — сказал Ячиц. Затем он заметил меня и откинул голову.
Форма была отправлена. Сержант вернулся через несколько минут и сказал: «Больше никого. Много оружия, мы везём арсенал».
Еще одна униформа вышла с медсестрой Анной. Ее напряженное лицо лоснилось от пота, а ее большую грудь подчеркивал электро-
синий свитер из ангоры.
Когда ее уводили, она держала голову опущенной.
«Ладно», — сказал Майло. «Оставьте мне пару ребят, чтобы они разнесли это место в пух и прах».
«Пока никаких наркотиков», — сказал сержант.
«Продолжайте искать. И арестуйте этого за скрытое оружие».
Лягушку выпроводили, и мы вошли. Центр дома представлял собой один шестидесятифутовый участок темного панельного пространства, до самого конца, с блестящим потолком и золотым ковром, заполненный группами зеленых и коричневых кушеток, керамическими лампами с бахромчатыми абажурами, тяжелыми резными столами, заставленными фарфором и хрусталем из сувенирных магазинов. Картины клоунов и картины маслом на Родео-драйв с изображением дождливых уличных сцен Парижа говорили о том, что не все таланты следует поощрять. Задняя стена была закрыта плиссированными оливковыми шторами, которые не пропускали солнце и запечатывали запах гниения.
Где-то сзади раздался крик, похожий на крик птицы: «Где эта вода, Арманд!»
Инвалидная коляска стояла рядом с поддельным комодом в стиле Людовика XIV с непристойно инкрустированным фасадом. Мраморная столешница была заставлена пузырьками с лекарствами. Не такими, как тот флакон, который я показывал Ячицу. Большие белые пластиковые контейнеры. Никаких бланков рецептов. Образцы фармацевтических компаний.
« Арманд! »
«Ему пришлось бежать», — сказал Майло. «Медсестра Анна тоже ушла».
Старик моргнул, попытался пошевелиться. От усилия он позеленел и откинулся назад.
«Кто ты, черт возьми?»
«Полиция». Майло показал удостоверение. Подошли двое полицейских, и он сказал им: «Там». Указывая на открытую дверь большой коричневой кухни. Стол был завален бутылками с водой, банками из-под газировки, картонными коробками из-под еды на вынос, грязной посудой, кастрюлями и сковородками.
«Какого хрена вы, моэроны, здесь делаете?»
У него был интересный акцент: широкая фермерская речь Бейкерсфилда, сдержанная на последних слогах намеком на Восточную Европу. Лоуренс Уэлк, но без жизнерадостности.
«Дай мне воды, Морон».