Жилье Трэвиса Хака состояло из маленькой комнатки, расположенной за огромной, словно в ресторане, кухней, и такого же тесного санузла. Двуспальная кровать, гардероб из «ИКЕА», алюминиевая лампа для чтения. Монастырская обстановка, которую оживлял вид на океан, открывавшийся из окна. Располагалось это жилье в крыле для прислуги и, судя по всему, изначально было задумано в качестве комнаты горничной.
Здесь не было никаких следов борьбы или телесных жидкостей, или чего-либо еще, но Майло все же вызвал группу криминалистов. Помощница, которую Бадди Уэйр отрядил присматривать за нами, встревожилась, однако связалась с юристом, и тот посоветовал ей содействовать полиции.
Судя по огромному списку задач, криминалистов можно было ожидать «на днях», и звонок Майло в их офис ничего не изменил. Он попытался связаться с начальством, не смог к нему пробиться и мрачно улыбнулся.
— Все еще едем на малой скорости? — поинтересовался Мо Рид.
— Небеса препятствуют нам, сынок.
Рид улыбнулся.
— Я учусь.
* * *
Я оставил детективов предаваться разочарованию и поехал домой. Новость о любовнике Селены разрушила мою теорию о том, что смерть трех остальных женщин была лишь подготовкой к ее убийству. Случай снова сводился к зловещему сценарию сексуального садизма.
Убийца, постепенно становящийся самоуверенным. Селена — несчастная жертва перехода на новый уровень. Я позвонил Марку Грину, чтобы проверить, не вспомнил ли тот еще что-нибудь.
Он с трудом сдерживал приступ ярости, и мой голос заставил его перейти грань.
Я подождал, пока он перестанет орать.
— Знаю, это тяжело, но я все же должен спросить. Вы можете сказать что-нибудь еще…
— Еще? Разве всего того, что я уже сказал, недостаточно?!
И он с грохотом повесил трубку.
* * *
Я съездил в округ Креншо и нанес повторный визит Беатрис Ченовет, матери Большой Лоры, — готовый к тому, что снова стану мишенью для чьей-нибудь ярости. Если кто и был подготовлен к такому, то это я.
Однако она встретила меня приветливо, подала кофе и шоколадные вафли и подождала, когда я перейду к сути вопроса со всей тактичностью, на которую был способен.
— Позвольте уточнить: вы хотите знать, нравилось ли Ларлин, когда ей причиняли боль?
— Мы нашли свидетельства того, что у других жертв была такая склонность, так что…
— Ответ — да, доктор. Я не упомянула об этом в первый раз… потому что была потрясена вашим приездом. Я думала о том, чтобы позвонить вам, но говорить о подобных вещах очень трудно. Не стану притворяться, что у нас с Ларлин были доверительные отношения, но она все же была моей дочерью. И когда я думаю о том, что с ней случилось, мне очень больно.
— Извините.
— Вы что-нибудь узнали?
— Пока не очень много.
— Но вы опознали других жертв, которые… о, Боже… с тех пор, как Ларлин вышла работать на улицу, я отчасти ожидала чего-то такого. — Тощие квадратные плечи женщины поникли, руки затряслись. — Нравилось ли ей испытывать боль? В детстве — совсем наоборот, это Ларлин била других и влипала из-за этого в неприятности. Я твердила ей, что из-за того, что она такая большая, ей надо быть вдвое аккуратнее. — Беатрис нахмурилась. — Я только недавно осознала, какой проблемой был для нее лишний вес, и поняла, насколько неправильным было то, что я говорила… любила ли она боль… похоже, да. Я говорю о более поздних временах, когда Ларлин уже ушла из дома. Когда стала работать. — Она схватила носовой поток, пытаясь унять внезапный поток слёз. — Как будто это можно назвать работой!
Женщина откашлялась и попыталась снова придать своему тону твердость.
— Пару раз, когда она приезжала попросить денег, я замечала у нее синяки. Здесь и здесь. — Она приложила пальцы к своей шее. — Сначала я не была уверена, что это синяки. Ларлин была темнокожей, пошла в отца. Сначала она пыталась скрыть их, носила шарф. И именно поэтому я их заметила. Ларлин никогда не любила шарфики. Я заметила что-то фиолетовое под тканью, дотронулась пальцем, но она отмахнулась от меня.
Женщина моргнула.
— Она не просто отвела мою руку, она отбила ее. Но я могла быть не менее упрямой, чем она; я настаивала. Тогда она ужасно разозлилась, сорвала шарф и спросила: «Довольна?» Я ответила: «Я недовольна тем, что кто-то делает тебе больно, Ларлин». Она ответила: «Никто не сделает со мной ничего такого, чего я не захочу». Потом ухмыльнулась. Я была в ужасе, и это забавляло ее. Она закатала рукава, и я подумала — вот оно, сейчас она покажет мне следы от иглы, чем еще эта девчонка собирается напугать меня? Но вместо этого она показала синяки на запястьях. Мне было неприятно это видеть, я отвернулась, но это лишь подзадорило ее. Ларлин сказала, что люди охотно платят за дополнительные услуги, и что она справится со всем, она в этом уверена. Конечно же, я стала выговаривать ей, сказала, что это опасный путь, ведущий… ну, не буду перечислять вам все это. Она засмеялась и ушла. — Женщина улыбнулась. — Вот и все, что было, сэр.
— Вам многое пришлось пережить, — промолвил я.
— Остальные мои дочери живы и здоровы. Может быть, налить вам еще кофе?
* * *