Вокруг поэта очерчен магический круг гармонии. И чем бы он ни пытался разомкнуть его – проклятиями, цинизмом, кощунством, иронией, богохульством, – все диссонансы превращаются в строй, всё хаотическое – в космос. Как царь Мидас, художник обращает в золото искусства всё, к чему ни прикасается. Из муки, ужаса, гибели – выходит песня. Поэт безысходно обречен гармонии. Он может бунтовать, призывать полчища демонов, воображать себя Люцифером – судьба его неизменна. Разрушая, отрицая, проклиная, он всегда – чистое утверждение, ликующее «да» Творцу и творению. «Пессимист» и «нигилист» Блок это знал. В 1914 году он сказал о себе ослепительные красотой и мудростью слова:
За трехлетие 1910–1912 годов отдел третьего тома «Арфы и скрипки» обогатился десятью стихотворениями. Заглавие это точно передает музыкальную природу стихов:
И снова, как в стихотворении «В ресторане», по волнам музыки плывет ее «очерк страстный», в то время как
Мы уже знаем этот «закон» блоковской лирики и можем предсказать, что эмоциональное звучание «взрывая, возмутит ключи»[85] в душе поэта и повеет на него холодом смерти.
С неизменным постоянством повторяется эта триада: музыка – любовь – смерть. В стихотворении «Где отдается в длинных залах» снова поют скрипки:
Она выходит из хоровода и бросает цветок «назначенному другу». И снова музыка гибели:
«Неистовая радость» цыганской пляски, забвение, опьянение и тоска – привычный круг восторгов и терзаний; о нем звенит бубен в руках цыганки. Она «пляшет его жизнь» (стихотворение «Когда-то гордый и надменный»).
Вся «цыганщина» Блока стоит под знаком «отвратительной красоты»; он сталкивает противоречия, играет на диссонансах, соединяет священное с низменным, вводит в неистовый цыганский пляс печального Ангела:
В стихотворении «Голоса скрипок»
Поэт знает, что музыка – душа мира, что голосом ее поет «гармония сфер», и горестно спрашивает:
Это стихотворение по теме и по форме – вполне «тютчевское». Другое искусно варьирует стилистические приемы Баратынского:
Жизнь – призрак; но душа смутно помнит что-то далекое: снам бытия она предпочитает «несбыточную явь». И последняя строфа говорит языком Баратынского:
Этого знания, этой небесной гармонии ищет поэт в буйных и нестройных звуках цыганских песен: в их стихийности, дикой страстности он ловит трепет «волненья без названья», отзвук «мирового оркестра». И наступает минута, когда сквозь визг и гам, в вихре пляса и бормотанье бубна раздается пение «скрипок запредельных».
