— Ваше царство недолговечно, русские придут и мы вас выгоним!
Никто и не подозревал, что флиртуя с поляками, Александр одновременно отослал в Берлин к Фридриху-Вильгельму князя Долгорукова с секретным поручением склонить короля на сторону союзников.
Между тем на людях Александр держал себя другом польского народа. Когда за обеденным столом князь Адам представлял ему вновь прибывших гостей, царь каждому подавал руку, указывал место подле себя и говорил несколько приветливых слов, служивших завязкой дальнейшей доверительной беседы.
Зная чувствительность молодого государя, Чарторийские стремились воздействовать на его воображение, чтобы пробудить сочувствие к Польше. Пулавские дни были окрашены в романтические тона исторических воспоминаний и глубокой скорби о потере независимости. Изобретательная княгиня Чарторийская выбирала маршруты послеобеденных прогулок с таким расчетом, чтобы царь, любивший сельские виды, непременно наткнулся на зрелище какой-нибудь крестьянской идиллии, зачастую заранее приготовленное. Александр посетил пулавский храм Сивиллы, построенный в 1798 году, на чьем фронтоне была выбита надпись: «Прошедшее — будущему»; это был своеобразный археологический музей истории Польши. Царь вписал свое имя в книгу посетителей. Продолжительные вечерние разговоры о польском искусстве и польской литературе заканчивались обыкновенно воспоминаниями о минувшем величии Польши, об испытанных ей несчастьях и о ее неизбежном будущем возрождении. Все это было превосходной рамой для душевного настроения того Александра, которого князь Адам помнил по беседам в саду Таврического дворца. Но теперь в Пулавах гостил не великий князь, а государь, и Чарторийский понял это слишком поздно.
4 октября Александр внезапно объявил о своем решении ехать в Берлин, не заезжая в Варшаву. Миссия Долгорукова увенчалась успехом: узнав, что французские войска без разрешения прошли через прусские владения в Анспахе, Фридрих-Вильгельм дал свое согласие на проход русских армий сквозь Пруссию на соединение с австрийцами. Свидание в Мемеле дало неожиданные плоды. Планы Чарторийского рухнули. На смену пулавской идиллии приближалась потсдамская мелодрама.
Александр действовал в раз навсегда усвоенной манере: держа окружение в неведении до последней минуты, а потом внезапно объявляя о своем решении, всегда самостоятельном. Вслед за Чарторийским с этой чертой характера царя вскоре предстояло познакомиться и Фридриху-Вильгельму.
13 октября, при пушечном салюте, Александр въехал в Берлин. Весь гарнизон стоял под ружьем, берлинцы, охваченные сильными антифранцузскими настроениями, восторженно приветствовали русского государя. Александр возобновил свои платонические ухаживания за Луизой, которые и на этот раз не остались без политических последствий: король обеспечил за собой Ганновер, обещанный теперь Пруссии и Александром за обещание Фридриха-Вильгельма выступить посредником между союзниками и Наполеоном. Правда, это снимало с Пруссии ореол «подвига бескорыстия», который Александр всеми силами стремился ей придать.
Тем временем было получено известие о капитуляции генерала Мака под Ульмом (20 октября). Таким образом, стотысячная австрийская армия была рассеяна в три недели. Наполеон выиграл кампанию одними маневрами, без серьезных сражений. «Император разбил врага нашими ногами», — шутили французские солдаты.
Отныне успех третьей коалиции целиком зависел от действий русской армии.
Оставшись без поддержки австрийцев, Кутузов, мастерски уклоняясь от решительного сражения, перешел Дунай по Кремсскому мосту и разрушил его за собой, тем самым избежав окружения и позорной капитуляции.
Император Франц II покинул Вену; в городе царило страшное смятение. Опасаясь, как бы австрийцы не разрушили мосты через Дунай, Ланн и Мюрат с небольшим отрядом гренадер подъехали с белым флагом к австрийским постам. Пока оба генерала уверяли командующего венским гарнизоном князя Ауэрсперга, что предстоит заключение перемирия, один из их офицеров вырывал фитиль из рук австрийского командира, пытавшегося взорвать мост. Подоспевшие французские гренадеры оттеснили австрийцев и драгоценный мост оказался в руках французов раньше, чем ошеломленный Ауэрсперг понял, что произошло.
Несколько дней спустя русские отплатили французам той же монетой. Багратион, прикрывавший с небольшим отрядом отступление Кутузова, уверил Мюрата, будто только что получил известие о перемирии. Имея десятикратное превосходство в силах, Мюрат промедлил целые сутки, и когда на другой день все-таки потеснил Багратиона, Кутузов с основными силами был уже далеко.
Узнав об ульмской катастрофе, Александр поспешил к кутузовским войскам в Моравию. Во время последнего ужина в Потсдаме, царь выразил сожаление, что оставляет Берлин, не отдав дань уважения останкам великого Фридриха.
— На это еще хватит времени, — успокоил его Фридрих-Вильгельм.