А пока – новый скандал в начале марта. На вечеринке в доме знатной молдаванки Смаранды Богдан Пушкин повздорил с ее дочерью Марией, с которой давно вел «свободные речи». Возможно, она сказала ему что-то обидное потому, что он вызвал в ней ревность вниманием к другой даме, а также ухаживал за юной дочерью Марии. Пушкин не находит ничего лучшего, как искать управу на обидчицу у ее мужа – Тодора Балаша (лица влиятельного: вскоре он станет гетманом Молдавии). Тот отвечает крайне грубо. Павел Пущин увозит Пушкина подальше от греха, но через два дня участникам конфликта приходится объясняться, и Пушкин оскорбляет Балаша действием. Дело заходит так далеко, что Инзов сажает Пушкина под домашний арест. Даже часового у дверей ставит, но разрешает по саду гулять и принимать посетителей. Пушкин сочиняет веселые стихи:
Под «Орестом», вероятно, имеется в виду верный друг Николай Алексеев.
А для более широкого читательского круга слагается стихотворение, которое переживет века и будет известно каждому носителю русского языка: «Сижу за решеткой в темнице сырой…». Успевает Пушкин в неволе сочинить также непристойную сказку «Царь Никита и сорок его дочерей».
На Страстной неделе Пушкин говеет, то есть постится, готовится к причащению. 28 марта приходит в церковь на заутреню, после чего Инзов объявляет об окончании трехнедельного ареста. По выражению Долгорукова, «он, как птичка из клетки, порхнул из генеральского кабинета на улицу искать прежних рассеяний и удовольствия в кругу своих приятелей…».
Пушкин ходит по городу с тяжелой железной палкой – тренирует твердость руки. Фехтует на рапирах с прапорщиком Лугининым. Готовится к новым баталиям.
Седьмого мая 1823 года государевым рескриптом наместником Бессарабии (и одновременно генерал-губернатором в Одессе) назначается генерал-адъютант Михаил Семенович Воронцов – вместо Ивана Никитича Инзова. Александр Тургенев пишет по этому поводу Вяземскому: «Граф Воронцов сделан Новороссийским и Бессарабским генерал-губернатором. Не знаю еще, отойдет ли к нему и бес арабский?»
Отойдет. «Бес арабский» вызовет у графа сильное раздражение и пробудит в его душе самые недобрые чувства. А начинается всё по-хорошему. Пока Пушкин набрасывает первые строфы «Евгения Онегина», Вяземский и Тургенев в столице хлопочут о его переводе из Кишинева в Одессу. Воронцову о поэте рассказано, на прощальном вечере перед отъездом новоиспеченного губернатора на юг должна быть исполнена кантата Верстовского «Черная шаль», сочиненная на пушкинские стихи.
В Одессу Пушкин отправляется в начале июля на морские ванны. Завязывает там множество знакомств. Обедает в ресторане Отона с шампанским «Сан-Пере». Посещает Итальянскую оперу, где блистает примадонна Анжелика Каталани – ее имя через четыре года войдет в одну из эффектных пушкинских строк: «Как мимоездом Каталани»… А в ложе – «Негоциантка молодая». Это Амалия Ризнич, высокая, стройная, с длинной косой. Жена Ивана Ризнича, крупного коммерсанта и меломана, не жалеющего денег для поддержки оперного театра.
В двадцатых числах июля Пушкин впервые встречается с новым генерал-губернатором. «Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляют мне, что я перехожу под его начальство…» – пишет он в августе брату.
Пушкин окончательно перебирается в Одессу. В сентябре он знакомится с приехавшей туда женой графа Воронцова – Елизаветой Ксаверьевной. Ей 31 год, у нее вот-вот должен появиться третий ребенок.
Пушкин пока еще увлечен Амалией Ризнич. В приступе ревности он однажды, как поведает потом его младший брат, пробегает «пять верст с обнаженной головой под палящим солнцем по 35 градусам жара». Портреты Амалии мелькают на страницах его рукописей, но вскоре с ними начинает соперничать характерный профиль графини Воронцовой: прямой античный нос, резко очерченный подбородок. Она не считается красавицей, но знавшие ее отмечают чарующую улыбку и своеобразное «польское кокетство» (она дочь богатого магната графа Браницкого).
В декабре графиня возвращается к светской жизни, и Пушкин часто видится с ней в доме Воронцовых. Что за отношения у них? Иногда ссылаются на строки из письма В. Ф. Вяземской мужу: «Не говори ничего об этом, при свидании потолкуем об этом менее туманно, есть основания прекратить этот разговор. Молчи, хотя это очень целомудренно, да и серьезно лишь с его стороны».
