Одно из значимых в пушкинской политической биографии событий 1821 года – знакомство с майором Владимиром Федосеевичем Раевским, участником войны 1812 года, членом Южного общества и масоном той же ложи, что и Пушкин. По поручению Михаила Орлова майор обучает юнкеров и солдат и в свою просветительскую миссию вкладывает немалую долю вольнодумства. Сам он – стихотворец старомодного склада: Пушкин ему кажется чересчур радикальным поэтом. Эстетические разногласия, однако, не препятствуют человеческой близости.
Над Владимиром Раевским скоро сгустятся тучи. 5 февраля 1822 года Пушкин услышит в доме Инзова разговор хозяина с генерал-лейтенантом Сабанеевым о грозящей другу расправе. Инзову защитить майора не удается, а Пушкин спешит предупредить Раевского. Того на следующий день арестовывают. Он будет сослан в Иркутскую губернию и войдет в историю как «первый декабрист» задолго до декабристского восстания.
Пятого ноября в Кишиневе происходит землетрясение, второе за год. Дом Инзова поврежден, хозяин из него выезжает, а Пушкин остается там жить еще несколько месяцев. Из столицы у Инзова требуют объяснения насчет масонских лож и, в частности, по поводу Пушкина. Губернатор уверяет, что Пушкин «ведет себя изрядно». И даже после некоторых колебаний отпускает его в декабре в десятидневную поездку в Аккерман и Измаил с подполковником Иваном Липранди.
Для Пушкина это прежде всего возможность оказаться поближе к Овидиевым местам, он жалеет, что не захватил с собой томик римского поэта. Стихи так и льются: попутчик то и дело видит Пушкина пишущим на «лоскутках» бумаги. Погруженность в творческие думы не мешает поэту живо реагировать на бытовые подробности. Перед возвращением в Кишинев Пушкин с Липранди обедают в городе Леово в доме командира казачьего полка. Икра, балык, до которого Пушкин большой охотник, прекрасное донское вино. По выезде из города Пушкин начинает неистово хохотать. Что такое? Оказывается, суп на обеде был из куропаток с картофелем, а жаркое из курицы. «Я люблю казаков за то, что они своеобразничают и не придерживаются во вкусе общепринятых правил, – говорит Пушкин, смеясь. – У нас, да и у всех, сварили бы суп из курицы, а куропатку бы зажарили, а у них наоборот!»
«Своеобразничать» – это по-пушкински.
Начало 1822 года отмечено обилием дуэлей.
Пятого января в клубе под названием «Казино» у Пушкина приключается стычка с молоденьким офицером. Пушкин велит музыкантам играть мазурку, а офицер – кадриль. За офицера вступается его командир, подполковник Семен Никитич Старов. Требует извинений от Пушкина, а тот: будем стреляться.
Наутро выезжают с секундантами за город. Метель. Оба противника дважды промахиваются. Поединок откладывается. Пушкин, зайдя к приятелю Алексею Полторацкому, оставляет записку: «Я жив. / Старов / здоров. / Дуэль не кончена». Звучит шутливо.
Через два дня Полторацкий вместе с пушкинским секундантом Николаем Алексеевым в ресторане Николетти примиряют противников. А еще через два дня Пушкин в том же ресторане уже грозит дуэлью двум юнцам, обсуждающим инцидент и нелестно отзывающимся о Старове.
(Старов проживет долгую жизнь, дослужится до генерала и в семидесятилетнем возрасте будет благодарить судьбу, которая уберегла его от страшной участи оказаться убийцей великого поэта.)
Проходит немного времени, и за обедом у Инзова Пушкин сцепляется с престарелым статским советником Лановым. Тот обзывает поэта «молокососом», в ответ получает прозвище «винососа». Инзов решительно гасит вспышку, и Пушкину остается ограничиться эпиграмматической рифмой «Ланов» – «болван болванов».
Продолжительная ли неволя тому причиной или избыток жизненных сил, не находящих достойного применения? Так или иначе, поведение Пушкина с житейской точки зрения неадекватно, что отмечают и те, кто с ним в конфликты не вступал. После одного из обедов у Инзова князь Павел Долгоруков, нормальный здравомыслящий чиновник, записывает в дневнике: «Он перестал писать стихи, но этого мало. ‹…› Вместо того, чтобы прийти в себя и восчувствовать, сколь мало правила, им принятые, терпимы быть могут в обществе, он всегда готов у наместника, на улице, на площади всякому на свете доказать, что тот подлец, кто не желает перемены правительства в России. Любимый разговор его основан на ругательствах и насмешках, и самая даже любезность стягивается в ироническую улыбку».
Но Долгоруков ошибается в одном: стихов Пушкин писать не перестал (в работе «Бахчисарайский фонтан»). Это занятие будет всё больше поглощать его, уводя от бесполезных споров с недалекими ретроградами.
