Казалось, зловоние пронизывает каждый орган, каждую клеточку беглеца. Нестерпимая вонь фекалиев густо набивалась в легкие, до слез резала глаза; омерзительная густая масса залепливала уши, сочилась в сапоги и за воротник, но Саша, плывя по шею в дерьме, упорно, метр за метром, продвигался вперед. Мокрая одежда сковывала движения, каждый шаг давался с неимоверным трудом.
Он передвигался в кромешной темноте - вокруг булькала вязкая жижа, и казалось, зловонные газы роятся перед самым лицом. Чтобы не пропустить выход наружу, надо было то и дело щупать шершавую, покрытую мягкими наростами трубу.
Солоник знал - ему надо пропустить четыре поворота, и лишь на пятый свернуть влево. Иначе он просто заблудится в этом огромном омерзительном лабиринте, сгинуть в котором куда проще, чем в него попасть.
Несколько раз беглецу казалось, что он пропустил нужное ответвление, не заметив его, - приходилось возвращаться, убеждаясь, что все в порядке, что он еще не достиг нужного поворота. В рот, в нос, в глотку то и дело набивалось дерьмо, и беглец, отфыркиваясь и отплевываясь, с трудом подавлял в себе рвотные спазмы.
Сколько времени прошло с тех пор, как он спустился в этот жуткий подземный лабиринт? Он не помнил, а рассчитывать ход времени, полагаясь лишь на собственную интуицию, не приходилось - в замкнутом пространстве минуты и часы всегда текут иначе, чем под открытым небом. А уж тем более - в таком пространстве...
Идти становилось все трудней - фекальные массы препятствовали движению, и, казалось, мерзкая жижа никогда не выпустит его из этой жуткой трубы.
Вот и последний, четвертый поворот. Еще метров сто - сто пятьдесят до чего же трудно они даются! Он принялся считать шаги; всего триста-четыреста шагов отделяют его от свободы!
Один, два, три... десять, пятнадцать, двадцать... сто, сто один, сто два...
Саша то и дело проводил правой рукой по рыхлой, скользкой внутренней стенке трубы - неожиданно она провалилась. И этот провал был пятым, последним, которого он так ждал...
Свернул, сделал еще несколько шагов, и внезапно глаза, привыкшие к темноте, остро резанул ослепительно-белый свет.
Он уже знал, что это и есть та самая воля - но сил почти не оставалось. Голова гудела, словно церковный колокол, во рту появился солоноватый привкус - несомненно, собственной крови.
Тем временем мерцавшее белесым светом пятно увеличивалось в размерах, приближаясь, манило вперед. Он с трудом поднял голову и увидел, что это - небо.
Перечеркнутое рельефными линиями ивовых ветвей, напомнивших колючую проволоку "локалок", небо, звало вперед - небо свободы. Неизвестно откуда появились силы, и Солоник, стараясь дышать ртом и, чтобы не стошнило, задерживая дыхание, двинулся на этот призывно белевший свет.
Вверху - там, где наверняка конец зловонию, обозначилось некое движение. Саше почудились приглушенные мерные шаги. Или это кровь стучала в ушах?
- Эй, это ты?
Беглец прохрипел что-то невнятное, но тем не менее был услышан, спустя минуту на фоне светлого пятна выросла темная мужская фигура.
- Лови веревку. Привязывайся, мы тебя сейчас вытащим...
Он судорожно схватил липкий, выскальзывающий конец, обматывая его вокруг кисти правой руки. Веревка натянулась, неслышно завибрировав, и Солоника поволокли наружу.
Вытаскивали его долго - минут пятнадцать. Мокрая одежда упрямо тянула его вниз, тяжелая набрякшая роба зацепилась карманом за острый край решетки, и ее пришлось долго высвобождать. Бывший зек не помнил, как очутился на берегу, не помнил лиц и первых слов своих спасителей. Лежа на спине, Саша, словно вытащенная на лед рыба, судорожно хватал ртом влажный, пахнущий травой и землей воздух свободы.
- Ну что, отдохнул? - послышался над самым ухом все тот же голос. Давай быстро переодеваться, времени у нас нет...
Беглеца хватились лишь через несколько часов: на вечерней проверке выяснилось, что бригадир Солоник почему-то отсутствует.
Сперва, естественно, решили, что залетевший по "мохнатке" бывший мент, оказавшийся к тому же таким строптивцем, пал от заточки злопамятных блатных, державших тут масть, - у них имелись все основания отправить его на тот свет. Это, наверное, было лучшим исходом для всех: любую смерть зека на промзоне проще простого списать на производственный травматизм и несоблюдение техники безопасности.
Однако эти светлые надежды не оправдались - вскоре на "промзоне" был найден старый бушлат, который, судя по пришитому лоскуту с выведенной фамилией, несомненно, принадлежал Александру Солонику. Сварочный аппарат, маска и, что самое жуткое - грамотно вырезанный открытый люк канализационного коллектора, - оправдали самые худшие опасения.
"Хозяин", "кум", начальник отряда и, естественно, режимник встали на уши. Были вызваны кинологи с розыскными собаками, но псы, естественно, следа не взяли. У края зловонной прорвы служебная овчарка лишь жалобно поскуливала.
