– Вы правы и неправы одновременно. Политика – это действительно мужская игра, но она вполне серьезна. И я с тревогой вижу, как из-за нее все чаще вчерашние друзья становятся врагами. Нас это еще не слишком коснулось, наверное, потому что мы вовсе не так серьезно спорим, как может показаться. И я не такой уж консерватор и согласен, что нам нужны реформы. И Ивашков, несмотря на все свои либеральные идеи, прекрасный офицер, не раз рисковавший жизнью во имя Царя и Отечества. Мы все хотим победы в войне, освобождения Государя от влияния Распутина, разумных реформ.
– Простите, – Шура чуть ли не перебила его, боясь потерять мысль, которая тревожила ее все это время, – можно задать вам немного личный вопрос?
– Вам – можно.
Она смутилась, уж очень серьезно звучал его голос, но собралась с мыслями и напрямик спросила:
– На ужине у Тани вы так странно сказали, что будете верны присяге, пока длится война. Что вы имели в виду?
На этот раз Септ долго молчал, прежде чем ответить. И наконец сказал:
– Все очень непросто, Шура, – он называл ее так еще с ужина у Тани, где как-то она разрешила обращаться к ней просто по имени, как все старые друзья. – Всегда было непросто, но год назад стало еще сложнее, чем обычно. Меня отправили на Кавказский фронт, где нашими врагами были турки. Вы ведь знаете, что я мусульманин? Я из Крыма, когда-то это были турецкие владения. И вот когда я встал с оружием против моих единоверцев и людей одной со мной крови… что-то во мне переломилось. Я не нарушил присягу, но впервые это далось мне так тяжело. Нет ничего тяжелее морального выбора. Легко стрелять в немца или австрийца. Но поднимая оружие против людей моей веры, я каждый раз чувствовал себя… словно убиваю брата.
– Я понимаю, – прошептала Шура. – Правда понимаю.
Она действительно понимала его – не умом, но сердцем. Все-таки Валентина была не совсем права. Политика может встать между людьми, даже если они дворяне и офицеры. Просто это должна быть не обычная политика, а что-то вот такое, особенно важное.
Словно отвечая на ее мысли, Сеит горячо продолжил:
– Я впервые почувствовал, что это очень важно, еще в начале войны. Когда мы стали проигрывать, началась настоящая шпиономания. Всюду искали врагов, предателей, шпионов, виновных в поражении нашей армии. Не может же быть виновато бездарное командование! Сначала появились приказы о выселении евреев и о взятии среди них заложников. Представьте себе, Шура, заложников среди мирных жителей, подданных Российской империи!
– Господи! – ахнула Шура. – И что с ними угрожали сделать?
– Расстрелять, если кто-то из их родных окажется предателем, – мрачно пояснил Сеит. – И поиски шпионов на этом не закончились. Потом стали выселять немцев, живших в России еще со времен Екатерины II. Но конечно, тогда я, как и все, смотрел на это с осуждением и одобрением одновременно. Безопасность державы превыше всего. А потом настала очередь крымских татар. К счастью, нас не выселяли и заложников не брали, до этого не дошло, но разговоры ходили, предлагали даже уволить из армии всех татар, чтобы они не перебежали к туркам. – Его передернуло. – Как вспомню эти косые взгляды, шепот – мерзко становится.
– И вот тогда вы по-настоящему осознали себя татарином? – мягко спросила Шура.
Сеит искоса взглянул на нее, и на его губах мелькнула улыбка.
– С вами страшно разговаривать, вы слишком хорошо все понимаете. Да, вы правы. Я всегда ощущал себя больше русским, чем татарином. Я окончил русскую гимназию, потом русское военное училище, то же, что и ваш брат, как вы знаете. Стал русским офицером. Разумеется, оставалась семья, традиции, я их соблюдал, когда приезжал в Крым. Но душой я был русский. А сейчас… не знаю, кто. То ли русский, то ли татарин, то ли ни то, ни другое.
– А почему нельзя быть и тем и другим одновременно?
– Этому еще надо научиться…
Шура слегка сжала его руку в знак поддержки и мягко спросила:
– Поэтому вы хотите уйти из армии? Чтобы не приходилось выбирать?
Сеит медленно кивнул.
– Да. Конечно, я не могу подать в отставку сейчас, когда моя родина воюет. Я пройду это испытание с ней до конца. Но потом, если останусь жив, – на этих словах Шура вздрогнула и вновь сжала его руку, – я сниму погоны и буду искать себе мирное занятие. Может быть, стану инженером, как Джелиль, у меня всегда были способности к математике.
Некоторое время они снова шли молча. Наконец Сеит опять заговорил:
– Есть и еще одна причина… Поймите меня правильно, Шура. Я не боюсь смерти. И я умею убивать. Но там, на войне, я начал терять человеческий облик. Есть люди, которые могут пройти через кровь, грязь и боль, но остаться самими собой. Они как стекло – грязь не въедается в них, отряхнулись, и вот они снова чистые и звонкие, как прежде. А есть такие, как я, кто не может существовать вне того ужаса, через который им приходится пройти.
