Кто помнит каждый крик, каждую рану, каждого погибшего на его глазах друга или врага… Недавно мне стало казаться, что я начинаю сходить с ума. Война съедала меня изнутри. Если некоторые люди похожи на стекло, то я скорее напоминаю подошву – грязь въедается в меня, и как ни старайся, полностью отчистить ее уже невозможно.
Он резко замолк, кажется, сожалея, что сказал слишком много. Шура тоже не решалась заговорить, потому что понимала – он на самом деле открыл перед ней душу. Рассказал то, о чем люди обычно и думать боятся, не то что произносить вслух. Здесь не отделаешься пустыми словами утешения, но где взять другие, мудрые и уместные, которые могут принести покой его мятущейся душе?
На сей раз молчание затянулось настолько, что с каждой минутой нарушить его становилось все сложнее. Чем дальше, тем сильнее Шуре казалось, что заговорив, она может разрушить ту ниточку искренности, которая протянулась между ними. Поэтому она вздохнула с облегчением, когда Сент снова сам прервал молчание и сам сменил тему. Когда они вышли к Медному всаднику, он неожиданно улыбнулся и спросил:
– Что бы сейчас сказал ваш отец, Шура? Наверное:
Шура даже рассмеялась от неожиданности. Ей было необыкновенно приятно, что Сеит знает о той любви, которую питают к Пушкину члены ее семьи, и что сам он тоже не прочь почитать стихи по подходящему поводу.
– Думаю, вы правы, – весело согласилась она. – Хотя, я думаю, учитывая время года, он выбрал бы другой отрывок:
– А может быть, тогда и другое стихотворение? – улыбнулся в ответ Сеит и начал читать отрывок из «Евгения Онегина»: «Вот север, тучи нагоняя…»
Шура парировала строками из той же поэмы: «Зима!.. Крестьянин, торжествуя…» Так они еще несколько минут соревновались в знании поэзии Пушкина, посвященной зимним темам, пока наконец Сеит со смехом не поднял руки:
– Сдаюсь! Говорил мне Мишель, что состязаться с Верженскими в знании Пушкина бесполезно, признаю его правоту и свою самоуверенность.
– Поверьте, – весело ответила Шура, – вы продержались дольше, чем кто бы то ни было.
Она остановилась около перил и посмотрела ему в лицо, прислушиваясь к теплому чувству, прежде возникавшему у нее только при общении с отцом и иногда еще с Валентиной или Мишей. Это так чудесно, когда разговариваешь с человеком, который тебя понимает. Все-таки Сеит необыкновенный. Кажется, она могла бы проговорить с ним не только вечер, но и всю жизнь.
Шура покраснела при этой мысли, поспешно отвернулась и сделала вид, что внимательно разглядывает вмерзшую в невский лед прямо напротив Сената деревянную баржу. Из нее торчала большая кирпичная труба, откуда валил густой дым и стелился вдоль набережной.
– Это «садок». – Сент несомненно заметил ее смущение и вновь переменил тему, за что Шура была ему очень благодарна. – Там продают рыбу. Видите, вон в тех кучах прямо на льду – мороженая рыба, в бочках – соленая. А в деревянной надстройке на барже должны быть чаны с живой рыбой. К «садкам» весь Петроград за покупками ходит, особенно в пост.
– Рыбу прямо в Неве ловят? – удивилась Шура.
– Нет, в основном в заливе, подледным ловом. И сразу грузят на сани и привозят сюда.
Шура улыбнулась. Неромантичный у них какой-то разговор – то о войне, то о рыбе. И даже стихи они читали не о любви, а о зиме. Но отчего-то ей это нравилось. Может быть, потому, что Сеит говорил с ней не как с барышней, а как… с человеком. Она наизусть знала все темы, на которые кавалеры беседуют с дамами, и была уверена, что он тем более их знает, причем куда лучше нее.
– Вы так загадочно улыбаетесь, – прервал затянувшуюся паузу Сеит. – Словно мадонна Рафаэля. Я никогда не могу догадаться, о чем вы думаете. Вы загадка, Шура, всегда загадка.
В его голосе и устремленном на нее взгляде мелькнуло что-то такое, отчего Шура смутилась и поспешила вновь отвернуться к реке.
– Я думаю всего лишь о том, как здесь все не похоже на Кисловодск или даже Москву. Ну как можно ездить на санях по льду? Неужели не страшно? Или вон, смотрите, человек на коньках толкает перед собой кресло с пассажиром. Я такого и представить себе не могла.
Сеит рассмеялся.
– Подождите, пока кончится война, и вы не такое увидите. В прежние годы от набережной Зимнего дворца до Зоологического сада ходил даже электрический трамвай. А бывало, с севера приходили самоеды, ставили чумы – это такие жилища из шкур – и катали желающих на оленях.
– Вы катались на оленях?! – восхитилась Шура.
