«С продовольствием стало совсем плохо, города голодают, в деревнях сидят без сапог, и при этом все чувствуют, что в России всего вдоволь, но что нельзя ничего достать из-за полного развала тыла. Москва и Петроград сидят без мяса, а в то же время в газетах пишут, что в Сибири на станциях лежат битые туши и что весь этот запас в полмиллиона пудов сгниет при первой же оттепели. Все попытки земских организаций и отдельных лиц разбиваются о преступное равнодушие или полное неумение что-нибудь сделать со стороны властей. Каждый министр и каждый начальник сваливает на кого-нибудь другого, и виноватых никогда нельзя найти. Ничего, кроме временной остановки пассажирского движения для улучшения продовольствия, правительство не могло придумать. Но и тут получился скандал. Во время одной из таких остановок паровозы оказались испорченными: из них забыли выпустить воду, ударили морозы, трубы полопались, и вместо улучшения только ухудшили движение. На попытки земских и торговых организаций устроить съезды для обсуждения продовольственных вопросов правительство отвечает отказом, и съезды не разрешаются. Приезжавшие с мест заведовавшие продовольствием толкаются без результата из министерства в министерство, несут свое горе председателю Государственной думы, который в отсутствие Думы изображает своей персоной народное представительство».
Шура в нерешительности остановилась. Пожалуй, не стоит спешить. Письмо можно отдать отцу и завтра, перед его отъездом в клинику профессора Егорова.
Если вообще стоит его отдавать. Надо подумать.
Ничего Шура в итоге отцу не сказала.
Всю ночь проворочалась, раздумывая, как ей лучше поступить, но так ничего и не решила. С одной стороны, разумно было бы предупредить его, вдруг в письме на самом деле было что-то опасное.
Она еще ни разу не слышала, чтобы отец высказывался о политике и действиях властей так резко, как вчера, диктуя письмо секретарю. Но она ведь никогда и не читала его переписку с друзьями и деловыми партнерами. А вдруг его взгляды гораздо радикальнее, чем она думала, и он просто скрывал их, чтобы не раздражать консервативно настроенную жену? И кто знает, насколько радикальнее и в какой форме он их выражал.
С другой стороны, Шура совсем не хотела обременять отца такой заботой прямо перед тем, как ему ложиться в клинику. Зная его, она вообще опасалась, что он отложит осмотр. А ведь здоровье его ухудшается день ото дня, они и так слишком много времени потеряли. Нет, так рисковать нельзя ни в коем случае.
В итоге она задремала лишь под утро, а к приезду профессора Егорова встала с головной болью, невыспавшаяся и, что хуже всего, так ничего и не решившая.
Впрочем, это в какой-то степени оказалось к лучшему. Пока они ждали отца, профессор заговорил о важности обследования, серьезности ситуации, необходимости соблюдать режим, диету и психологическое равновесие. И в частности сказал им с Валентиной:
– Надеюсь, вы понимаете, что любое волнение пагубно сказывается на состоянии больного человека? Наше здоровье во многом зависит от нашего внутреннего самочувствия. Поэтому я настоятельно рекомендую вам по возможности ограждать Юлиана Матвеевича от любой негативной информации.
– То есть скрывать от него все плохое? – уточнила Валентина, сейчас, видимо, не намеренная терять время на светские недомолвки.
– По возможности, – повторил профессор Егоров. – Все, что не является жизненно важным и требующим его немедленного вмешательства, может подождать. Учтите, серьезное потрясение может окончательно подорвать его здоровье.
Он резко замолчал и поднялся навстречу вошедшему Юлиану Матвеевичу. Они обменялись рукопожатиями.
– Мой экипаж ждет вас, – сообщил профессор.
– Благодарю. – Юлиан Матвеевич повернулся к дочерям. – Не скучайте, мои милые. – Он поцеловал в лоб Валентину, потом Шуру и нарочито бодрым голосом сказал: – Оставляю вас на попечение Надежды Васильевны. Не вздумайте сидеть дома и переживать. Развлекайтесь, ходите на концерты, в театр, на приемы; вернусь – обязательно проверю, где вы бывали. Ну-ну, не шмыгать носами! Меня не будет всего неделю.
После его отъезда Шура с Валентиной, обе с красными глазами, разошлись по своим комнатам, собирать вещи для переезда к тете Надин, а на самом деле, конечно, чтобы спокойно поплакать.
Шура подозревала, что болезнь отца куда серьезнее, чем он говорит. И еще она подозревала, что Валентина думает то же самое. Но обсуждать этот вопрос с сестрой она не решалась. А вдруг та знает больше нее? Вдруг состояние отца еще тяжелее, чем ей кажется? Об этом даже думать страшно. Нет-нет, не надо это обсуждать. Лучше уж делать вид, что все хорошо.
Но в одном она теперь была уверена – хорошо, что она не сообщила отцу о письме. Его бы это в любом случае расстроило, а если письмо и в самом деле опасное – это была бы та самая негативная информация, от которой профессор Егоров велел его беречь.
