Астахов, который дружил с Васильевой, пригласил ее на премьеру «Счастливых дней»: «Он мне сказал: “Ты знаешь, я работал с режиссером таким, головастиком. У него мозги такие же, как у тебя. (Ну, то есть – два придурка.) Тебе надо с твоей головой работать с ним”, и я говорю: “О’кей. Хорошо, я с удовольствием”. Помню, они выходили на сцену [перед показом], но как выглядел режиссер, я не запомнила, а потом, когда смотрела кино, поняла, что хочу за него замуж. Мне совершенно в голову не пришло, что он может быть женатый или еще что-то. После сеанса я пошла на него посмотреть – они ходили вдвоем с Астаховым по Дому кино. Я увидела Лешу вблизи и, в общем, поняла, что мои мысли были правильные. А дальше я уже его увидела на “Ленфильме”, когда он стоял со своим директором, и меня в коридоре стали знакомить с ним. Ему уже Астахов рассказал, что надо брать Надю. И потом мы поднялись в библиотеку, сели, к нам подошел Сережка и сказал: “О! Вы уже познакомились! Я опоздал”. Вот. И, в общем, он мне понравился. А он сказал, что я ему понравилась только одним – что я пришла в юбке, а не в брюках, как все девушки. Когда я встретила Алешу, его первая фраза была: ты, мол, с козлами всю жизнь общалась, и поэтому не знаешь, что такое настоящий человек; а я живу по принципу: “Обещал – стой ровно”. По-моему, на второй день он сказал или в первый же, что “я женюсь”, и, в общем, у каждого режиссера должно быть две жены: “Одна у меня уже была, сейчас будет вторая”. Подарил мне зубную щетку. Вообще, он мне за всю жизнь подарил два подарка: зубную щетку и кисточки.
Дальше мы обсуждали кино, которое будет, – “Замок”, и я ему сказала, что у меня есть книжка 1901 года, там нарисовано все, что продавалось тогда вообще: в одежде, в посуде, в обстановке, в каких-то штучках. В “Замке” есть сцена: приходит Землемер, ложится в кровать к этому толстому человеку, а тот ест редиску. А редиска каждая в колечке – это не я придумала, это редисочница из книжки. Потом Лешка пришел ко мне домой и абсолютно был, как Сухоруков <в “Счастливых днях”>, потому что он посмотрел и сказал: “О! Мне здесь нравится. Я, пожалуй, здесь останусь”. Потом был его день рождения 25 февраля, мы оделись в костюмы из “Замка” и фотографировались. Я была Фридой, и мы решили пожениться. Я сказала, что у меня есть квартира, далеко, правда. А когда мы приехали из экспедиции, он заявил: “Я в твоей квартире жить не буду. И если ты действительно решила со мной жить, то будешь жить в коммуналке”. Я ему говорю: “Хорошо. С милым рай в шалаше”. У нас не было денег. Мы покупали курицу и ели ее всю неделю».
Васильева получила за «Замок» премию «Ника», в 1995-м у них с Балабановым родился сын Петр, и они всей семьей год жили на призовые деньги.
«Замок» был показан на «Кинотавре», и его мгновенно признали провалом (на фестивале он получил только приз от ассоциации киноклубов). Андрей Плахов писал [3-16]: «На этот фильм возлагали надежды как на изысканную интеллектуальную притчу европейского уровня, но, судя по тому, что она не попала на большие фестивали, а также по реакции российской прессы, надежды не оправдались. Вероятно, у этой картины найдутся свои фаны, но общее чувство разочарования после общепризнанного художественного успеха “Счастливых дней” вряд ли удастся скрыть».
«Я ошибся, я понял, что я ошибся. Понял где, – говорил Балабанов в 2009 году. – Он длинный слишком был. Можно было очень хорошее кино сделать, если бы мозгов было побольше. На первом кино не было денег: вот такое кино получилось! А здесь павильоны были, звук был стерео, в Гамбурге все было – кроме мозгов».
Можно десять раз пересмотреть этот фильм сегодня и не понять, почему в середине девяностых он представлялся такой катастрофой. Это действительно мастерское, блестяще придуманное, хорошо сыгранное и в большой степени советское кино – и по настроению, и по изображению; «Замок», который мог быть снят на «Ленфильме» в 1984-м, если бы в 1984-м на «Ленфильме» можно было экранизировать Кафку.
Самое вероятное объяснение (и тут Сергей Астахов прав): бренд «Кафка» раздавил пока еще не очень известный бренд «Балабанов». От молодого режиссера ждали абсолютной экранизации автора, который все еще воспринимался как скандальный антисоветчик, реалист, описывающий абсурдный быт «одной шестой части суши», – точно так же, как сейчас он кажется хроникером офисной безысходности (забавно, но окрестности набережной Смоленки, по которой вскоре пройдет Данила Багров, почти фотографически похожи на декорации к «Процессу» Орсона Уэллса, 1962). Разоблачать советский мир в 1994 году было уже скучно и поздно (или еще рано, как впоследствии покажет скандал с «Грузом 200»), спорадический и робкий бунт Землемера против системы казался анахронизмом, «Замок» провалился в щель между мирами – прежнего уже не было, а новый мы увидим в «Брате».
