Сейчас фильм проще всего интерпретировать (и эта гипотеза встречается в критике) как попытку дебютанта проникнуть в Замок кинематографа, в котором живет (но уже в полудреме) состоявшийся режиссер – Герман-Кламм; если гипотеза верна, то это первый и далеко не последний раз, когда рефлексия по поводу кино и собственного места в нем становится элементом балабановского фильма.
Первые две картины Балабанова – общепризнанная удача и общепризнанная неудача – вместе с не снятым «Паном» объединяются в цикл, который Сельянов называет «западническим», а можно назвать «символистским» или «модернистским». Они выросли из контекста, в котором «кино было больше, чем жизнь, и книжки были больше, чем жизнь». «А потом… Я бы не сказал, что появился реальный Балабанов, – говорит Сельянов. – Просто девяностые годы выдали очень много энергии, дурной, всякой, которую он как бы принял и (какое-то тупое слово сейчас скажу) переработал, что ли?»
Денис Горелов по поводу первых двух фильмов уже в конце нулевых выразился точнее и грубее: «Не его это было» (и уж точно «совершенно не его» – метафорические сны Землемера с булькающей жижей, из которой пытается вырваться птица; но эти сны похожи на клип «Наутилуса» «Чистый бес», снятый Балабановым в 1991 году, – там тоже есть притча и птица). Критик Вячеслав Курицын (который в середине девяностых жил с бывшей женой Балабанова Ириной и их сыном Федором) одним из первых предсказал [3-17] трансформацию, которая случится три года спустя, в «Брате». «Алексей Балабанов снял чужое кино, – писал Курицын в 1994-м. – С таким мастерством Балабанов мог бы делать, например, отличное жанровое кино». («По жанровому пути он так и не пошел, – говорил Курицын потом, в 2009-м. – Походил-походил и не пошел».)
Из Гамбурга, где Балабанов делал постпродакшен, Надежда Васильева привезла зеленое пальто, которое в первом «Брате» носил герой Сухорукова, а сам он – старый порнографический фотоальбом: из него вырос сценарий фильма «Про уродов и людей».
На экране в страшных судорогах корчится тело – то ли эпилепсия (которая все же случится в «Уродах»), то ли агония. Уже через мгновение камера отъезжает, и мы видим человека с топором – это Трофим, братоубийца, который тотчас же отступает от поверженного тела, как на ускоренной перемотке, лезет в петлю, срывается и отправляется пешком куда глаза глядят под монотонно-тревожную музыку Прокофьева. Из сценария (который оператор Сергей Астахов считает не до конца осуществившимся, «более тонким», чем сам фильм) мы узнаем о герое больше: жену, которую он застал с братом, звали Татьяной, она вышивала ему кисет; сам Трофим недавно отделился от отца на хутор, в плохонький домик, но летом хотел строиться. Были у него свои лошади и корова, которая после неудачной попытки самоубийства лизнула хозяина языком (но на экране этого не будет).
На вокзале в Петербурге беглый Трофим увидит француза с кинокамерой, нерешительно вступит в кадр, потом еще раз, а спустя девяносто лет его, уже пойманного полицией в публичном доме и, скорее всего, казненного, вырежет из хроники режиссер, работающий над русско-немецким проектом «Вокзалы Санкт-Петербурга».
Балабановский «Трофим» – вторая новелла альманаха «Прибытие поезда», три другие сняли Александр Хван, Владимир Хотиненко и Дмитрий Месхиев (позднее он появится в картине «Мне не больно» в эпизоде, когда героиня Ренаты Литвиновой будет загружать еду и бутылки в полиэтиленовый пакет во время светского приема). Это первый из коллективных режиссерских манифестов в новом русском кино; второй, «Короткое замыкание», объединивший «новых тихих» нулевых годов, появится 15 лет спустя. Когда Балабанов начинал снимать «Счастливые дни», на «Ленфильме» в запуске было около 80 картин – не хватало людей; в 1993–1994 годах в русском кино наступила «дырка».
В январе 1994 года в Ялте – на территории тогда уже другого государства, которое еще три года назад не являлось другим, – прошел первый «Кинофорум», целью которого провозгласили «формирование нового кинематографического поколения» [4-01]; эмблемой стал нарисованный Хотиненко ржавый гвоздь. Из 15 режиссеров, принимавших участие в конкурсе «Номинация: кино XXI века» (в программу вошел и балабановский «Замок») всеобщим голосованием были выбраны пять; картины крутили по кабельному телевидению гостиницы «Ялта», с балкона которой под конец мероприятия выпал и погиб драматург Алексей Саморядов.
