Что характерно – и об этом, однако, не сообщалось в западной прессе, – все эти провалы произошли исключительно по причине предательства. И ведь что интересно, ни один из «разоблачительных» материалов про «советского шпиона» «Дубравина» не был снабжён иллюстрациями – фотографиями главного действующего лица. Поэтому Алексей Михайлович не стал узнаваем, подобно Абелю или Молодому, и это, заметим, оказалось очень важным для его дальнейшей судьбы. Оно, в общем-то, и понятно: давать портрет человека после полугодичного заключения в камере смертников в известных нам нечеловеческих условиях было совершенно невыгодно. Давать ту самую фотографию «A.M. Kozlov» с припиской: «Таким он был четверть века тому назад» – не смешно. Почему контрразведка не поделилась оперативной съёмкой, которая явно велась в преддверии задержания, этого мы не знаем. Может, исключительно потому, что это считалось секретными материалами. Ладно, приведём несколько очень интересных свидетельств о событиях того времени, полученных от наших «источников».
В частности, Николай Павлович, в прошлом – сотрудник Управления «С» и даже впоследствии заместитель его начальника, рассказывал:
«Познакомился я с Алексеем Михайловичем уже после его обмена, после тюрьмы, а знал о нём до этого. Но знал только его псевдоним – “Дубравин” и то, что он по моему отделу работает. Дела его в руках я не держал, ни имени, ни фамилии не знал. После его ареста – я в это время в резидентуре за рубежом находился, в одной европейской стране, – я понял из публикаций в европейской прессе, что это “Дубравин” и есть. Естественно, мне об этом никто не говорил, такие вещи не обсуждались.
Вся беда в том, что было предательство. В зарубежной прессе писалось, что это полковник, был даже опубликован, но не сразу, и псевдоним его. Видимо, предатель передал всё, что знал. И мне стало совершенно ясно: “Ага, это тот самый парень!” Хотя лично, повторяю, я его не знал.
Вначале пресса сообщала о том, что был арест, а потом пошли время от времени публикации о том, что ведутся переговоры и, возможно, его обменяют…»
Вспоминает Сергей Сергеевич Яковлев: «Это была осень 80-го года – я работал в отделе, по линии которого Алексей Михайлович находился за рубежом… И вот стали такие коридорно-кулуарные слухи распространяться, что “Дубравин” пропал – непонятно где. Не было ещё заявления Боты, не было ничего. Я не знал, что это Алексей Михайлович Козлов, только псевдоним знал, а потом мой подопечный, я был его куратором, который работал приблизительно в тех краях, привёз с собой газету и спросил: “А Козлов – это наш?” Тогда только я узнал, что “Дубравин” – это и есть Алексей Козлов».
Примерно то же рассказывал и Владислав Николаевич: «Кажется, во время его ареста я был “там”. Официально нам никто ничего не сообщал, а я только знал, что он Алексей, а что он Козлов – не знал… Потом уже, когда я был в Центре, сказали, что это “Дубравин” – и тогда всё ясно уже было. А так – нет. Кто-то».
Что ж делать! Особенности работы, продиктованные, простите за тавтологию, её особым характером и совершенно особенными правилами поведения. Недаром же, когда мы спросили Вадима Михайловича Майорова, также преданного Гордиевским и тоже оказавшимся в тюрьме, к счастью – не так надолго, не осталось ли у него обиды на Службу, ответ был такой:
«– Ни в коем случае! Я работал не в институте благородных девиц, а в военной организации. У неё свои суровые законы…
–
– Конечно, пошёл бы! И если бы предложили на “нелегалку” – тоже пошёл бы. Потому что это затягивает, как наркотик… Какая-то у меня, по-видимому, авантюрная жилка всё же была! Без неё, наверное, разведчику нельзя…»[226]
Секретность – секретностью, однако это совсем не значит, что нелегалы в итоге оказывались брошенными на произвол судьбы. Вот что когда-то говорил нам генерал армии В.А. Крючков, возглавлявший советскую внешнюю разведку почти полтора десятилетия: «Было время, когда мы вообще от наших нелегалов отказывались. Им запрещали переходить на советскую основу – мол, вы сами по себе. Мы с Андроповым долго обсуждали эту проблему и пришли к выводу, что разведчик должен чувствовать Родину, которая в трудный момент его защитит. Поэтому впоследствии, если наш разведчик попадался, он переходил на советскую основу: я – советский гражданин. Всё! Это было, я считаю, небольшой революцией. Мы официально вступались за своего человека, поднимали вопрос, добивались его освобождения, обменивали его на другого, платили деньги… Более того, мы сразу пускали в ход контрмеры. Я не помню ни одного случая, чтобы нам не удавалось бы освободить нелегала. Когда мы пошли по этой колее, это вдохнуло в разведчиков уверенность…»[227]
