«– Когда через шесть месяцев меня впервые вывели на прогулку во двор тюрьмы, со всех сторон вдруг раздалось: “Парень, держись! Мы слышали, мы читали, что тебя скоро обменяют!” Да ничего они не слышали и не читали, нигде об этом не было написано, но для меня это такая моральная поддержка была! Колоссальнейшая!
–
– Никаких политических: убийцы, насильники, ворьё всякое, бандиты… Откуда у них это сочувствие – не знаю! Кстати, через надзирателей они мне даже передали подарок – машинку для свёртывания сигарет»[221].
Откуда у них было это сочувствие? Явно, что от «любви» к своему государству. Хотя тюрьма и была
И вот тут бы, кажется, можно поставить точку, но жизнь, как это нередко бывает, вновь предлагает многоточие, причём весьма многозначительное.
Один сотрудник разведки, очень хорошо знавший Алексея Михайловича, передал нам свой такой с ним разговор: «Он как-то мне сказал, что “ЮАР – это то ещё пекло, но это были “цветочки” по сравнению с ещё одним режимом, куда мне пришлось, так сказать, попасть”. И вот я долго думал, какой же это режим может быть».
Если этот сотрудник ничего додумать не смог, то нам только что и остаётся, как поставить точку, ничего не пытаясь угадать. На этот вопрос – где он был и что он там делал – реально сможет ответить лишь какой-нибудь будущий исследователь, в то самое время, когда со всех абсолютно документов будет снят гриф совершенной секретности. Но не раньше…
Когда мы говорим о тайнах разведки, над которыми как бы приоткрывается завеса секретности, мы всегда вспоминаем слова Печорина, лермонтовского «Героя нашего времени»: «Я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда при случае могу от них отпереться»[222]. Вот так и в нашем варианте. Сам Алексей Михайлович нам говорил, что в Центре в течение полугода – то есть до того самого выступления премьера Питера Боты – не знали о его судьбе, однако, вне всякого сомнения, официально ему это сказано не было.
В некоем источнике (специально их не называем, чтобы никого не задевать, прекрасно понимая все трудности получения подобной информации) чётко говорится, что легендарный Олдрич Эймс уже через месяц сообщил об имевшем место быть захвате «Дубравина» контрразведкой ЮАР. Может, конечно, и сообщил – вот только кому? «Черкашин[223] подтвердил, что первый контакт КГБ с Эймсом имел место 16 апреля 1985 г., когда…»[224] – в общем, когда Олдрич Эймс инициативно обратился в Советское посольство. Алексей Михайлович был арестован в июле 1980 года; Олдрич Эймс вышел на контакт с советской разведкой в апреле 1985-го. Что-то не совпадает.
Есть и такой вариант, что, якобы, так как «A.M. Kozlov» считался западногерманским гражданином (но ведь всем, кому надо, было известно, что это совершенно не так!), то протоколы его допросов отправлялись в ФРГ, в соответствующие ведомства, а там блистательные агенты Маркуса Вольфа[225] снимали с них копии, которые и отправляли в Москву.
В общем, выбирайте любой понравившийся вам вариант развития событий – каждый из них имеет свою слабую сторону – или додумайте что-нибудь своё! Правды ведь всё равно никто не скажет. Но, как уточнил нам один хороший человек и в полном смысле слова крутой профессионал разведки, есть хорошее слово – «легендирование», и оно подменяет слово «ложь», переводит в позитив, так сказать…
О «поимке советского нелегального шпиона» писали тогда все буквально газеты Запада. (Можно догадываться, что наша советская пресса подобные сообщения стоически игнорировала. Причины уточнять не будем.) Естественно, для них, западников, это было сенсационное событие, подобные, если сосчитать, случались где-то раз в десятилетие. Ну да, 1957 год – арестован «Марк», известный как Рудольф Абель, 1961-й – «Бен» (Конон Молодый), 1970-й – пара нелегалов Мартыновых, «Олеговы», ну и вот теперь, в 1980-м, – «Дубравин».
