Ну и, в дополнение, то, что Владимир Александрович писал в своих воспоминаниях: «Мы никогда не бросали на произвол судьбы своих попавших в беду людей – независимо от того, шла ли речь о гражданине нашей страны либо об агенте. Какие только операции ни проводились, чтобы вызволить из неволи наших товарищей! Попытки в случае необходимости предпринимались неоднократные, лишь бы был положительный результат»[228].
Вот и в данном случае, как нам рассказали – а рассказывал очень осведомлённый человек, в то время служивший именно в этом самом легендарном подразделении, – бойцы отряда специального назначения «Вымпел» готовились… И тут мы обрываем фразу, потому как наш собеседник говорил, что это он только впоследствии понял, что они, кажется (!), готовились к операции по освобождению Алексея Михайловича. Но тогда они не знали ни про «Дубравина», ни про то, что не исключается полёт на самый юг Африканского континента – да и вообще ничего не знали, но к чему-то старательно и напряжённо готовились, что-то там отрабатывали, о чём конкретно наш собеседник опять-таки не сказал… Однако не будем забывать, что международная обстановка в то время была напряжена до предела – шла Афганская война, «мировое сообщество», поддерживая и снабжая моджахедов, одновременно вешало на Советский Союз «всех собак», обвиняя его в агрессии. Так что дерзкая операция советского спецназа – подобная тем, что безнаказанно проводил израильский «Моссад» на чужих территориях (похищение в Аргентине нацистского военного преступника Адольфа Эйхмана[229] в 1960 году; угон из Франции пяти ракетных катеров в 1969 году; уничтожение в разных странах организаторов теракта против спортивной команды Израиля на Мюнхенской олимпиаде 1972 года), – могла бы вызвать очень негативную реакцию во всём мире.
А вот Израилю простили (точнее, её как бы не заметили) даже оперативно-боевую операцию «Моссада» «Свинец», когда в ноябре 1968 года было захвачено зафрахтованное Францией торговое судно «Шеерсберг», перевозившее 200 тонн урана. Команда судна была расстреляна, а груз доставлен в израильский порт Хайфа.
Подобным наглым образом, попирая все нормы международного права, советский спецназ действовать не мог, но это всё-таки не значит, что в крайнем случае не могли быть приняты соответствующие этому случаю крайние меры. Пока что, однако, основной расчёт делался на дипломатов и кого-то там ещё, чего мы опять-таки в подробностях не знаем, проводивших долгие и очень непростые переговоры…
Впрочем, для нас сейчас главное – итог всей этой работы. О нём нам опять-таки рассказывал сам Алексей Михайлович: «В конце мая 1982 года ко мне вдруг приходит начальник тюрьмы и заявляет: “Ну-ка, примерь костюм, подойдёт тебе или нет, – и подаёт совершенно не мой костюм. – Поедешь на аэродром, тебя обменяют”. Костюм не подошёл – купили и принесли новый. Кстати, хороший костюм был, я потом подарил его сыну. Принесли новую рубашку, галстук – только ботинки мои были. А старые вещи мои мне не подходили: когда меня арестовали, я весил 85 килограммов, а когда меня выпускали – 57…»[230]
Но всё-таки даже «их нравы» менялись к лучшему. Когда 10 февраля 1962 года на мосту Глинике через реку Хафель в районе Потсдама происходил обмен Фишера–Абеля на американского лётчика Фрэнсиса Пауэрса[231], то Вильям Генрихович так и оставался в тюремной робе и в какой-то шапочке, а весь его багаж был сложен в этакий сиротский мешочек. Так что потом его «кузену Дривсу», роль которого «исполнял» Юрий Иванович Дроздов, пришлось проехать с ним по восточноберлинским магазинам, чтобы купить ему костюм и всё прочее необходимое. А вот наши товарищи, непонятно за какие заслуги, подарили лётчику-шпиону всю одежду полностью, вплоть до дефицитной тогда в Союзе меховой шапки. Более того, за какое-то время перед обменом на середину того самого моста была принесена куча набитых чемоданов – сувениры, купленные в ГУМе…
Хотя «Дубравина» и приодели, но на том щедрость «принимающей стороны» фактически исчерпалась. Алексей Михайлович вспоминал:
«Мне сказали, чтобы ничего я с собой не брал – только какой-то целлофановый пакетик мог унести… Я взял машинку для свёртывания сигарет, ту, которую мне заключённые подарили, потом, почему-то, кусок зелёного мыла, страшно вонявшего карболкой, и брезентовый пояс от тюремных штанов – зачем, тоже не знаю! Свернул и положил туда. Вот и всё, что у меня было…
Деньги мне не отдали, а у меня было около 8 тысяч марок, да ещё и доллары. Наши из отдела безопасности рассказали, что на вопрос, почему деньги не отдали, юаровцы ответили, что у них “нет обыкновения отдавать вещи арестованных их родственникам”»[232].
Итак, тюремное заключение, длившееся для него почти что два очень-очень длинных и тяжёлых года, закончилось. Дело оставалось за малым: покинуть Южно-Африканскую Республику, хотя и оказавшуюся для него весьма негостеприимной, но долго удерживавшую его в своих «объятиях», которые в любой момент могли оказаться смертельными.
