Но только подумать, какое поразительное самообладание! Даже тогда, на пороге, как он полагал, Вечности, он мог рассмотреть зрителей, определить их принадлежность к каким-то конфессиям, вплоть до того, что приметить роскошные халаты мусульманского духовенства. Обычный человек в подобной ситуации говорил бы потом: «Как оно было – себя не помню!» А он привычно откладывал в своей памяти всё, до того самого последнего момента, когда оставалось совсем чуть-чуть, но потом вдруг ему говорили, что казнь отменяется, и возвращали его в камеру, мимо которой вскоре протаскивали по коридору тела тех, кому на этот раз повезло меньше.
Рассказывая о ритуале казни, Алексей Михайлович упомянул доктора Майхэбо, «величайшего мерзавца в мире». Мы спросили, был ли он лично знаком с этим «тюремным эскулапом», и получили такой ответ: «Конечно. Помню, однажды он меня прослушивал. Говорит: “Дыши!” Дышу. “Громче!” Я сильнее. “Ну, всё нормально, всё в порядке у тебя”. Я говорю: “Доктор, как же все в порядке – вы же меня не слышите!” У него стетоскоп просто висел на шее. Он возмутился, начал орать…»[214]
Пребывание в камере смертников длилось целых полгода. Его продолжали допрашивать и избивать, хотя уже и не так часто, как это было с самого начала, но всё равно – морили голодом, пытали бессонницей, периодически держали в железной клетке на африканской жаре, потому как в декабре у них было лето; каждую пятницу, рано утром, по коридору мимо его камеры с шумом протаскивали трупы повешенных – на вынесение смертных приговоров южноафриканская Фемида была очень щедра. Однако при этом во всём отсеке на тринадцать камер. Козлов пребывал один, все прочие камеры пустовали – полнейшая изоляция! А ещё он абсолютно ничего не знал о том, что делается за стенами его узилища, что происходит в мире, обстановка в котором – ему ли этого не знать! – тогда здорово и серьёзно накалялась…
Впрочем, вот как об этом рассказывал сам Алексей Михайлович: «Шесть месяцев провел я в камере смертников. Параша, кровать и стул. Комната – три шага на четыре. На стенах гвоздём нацарапаны последние слова прощания тех, кто там сидел и кого вешали до меня. Единственное, что приносили мне, – еду. Завтрак – в 5.30 утра: кружка жидкости, напоминавшая то ли кофе, то ли чай, а чаще воду, в которой мыли посуду, два куска хлеба и миска каши. Обед – в 11 часов; ужин – в 3 часа дня. В общей сложности 4 куска хлеба, кусочек маргарина, джема и тарелка супа. Свет выключали в 22. К этому времени от голода у меня аж видения начинались. Вспоминал про отварную картошечку с паром, про помидорчики, огурчики. Помню, когда освобождали и взвесили, во мне оказалось 59 килограммов или 58. А было под 90. Никаких газет, радио – ничего. Я не знал, что творится в мире. Никаких прогулок…»[215]
Надписи на стенах он прочитал все и не один раз: оставаться без «чтива» интеллигентному человеку так же тяжело, как курильщику без курева – а он, как мы знаем, курильщиком был заядлым и человеком интеллигентным. Вот и приходилось бередить себе нервы, читая последние приветы уходящих из жизни…
И всё же, даже пребывая в таких условиях, он не сомневался в том, что о нём помнят в Москве – точнее, что о его судьбе там уже откуда-то знают, а потому его не бросят, не оставят в беде, и эта уверенность придавала ему силы.
Кажется, что тюремщики лишили «Дубравина» абсолютно всего – свободы, человеческого общения, информации, и даже само его право на жизнь было теперь под большим вопросом. Однако они не могли лишить его главного из того, что отличает человека от животного: возможности думать, мыслить, помнить. «Cōgitō ergō sum»[216], – сказал французский философ Рене Декарт[217], и думается, Алексей Михайлович полностью разделял его точку зрения.
Где-то за полтора века до описываемых событий совершенно другой узник, пребывавший в заключении в Акатуйском тюремном замке, в Забайкальском крае, то есть на ином конце земли, ранее – ротмистр блистательного Кавалергардского полка, участник сражений при Аустерлице и Бородине, а теперь – осуждённый по 1-му разряду декабрист Михаил Сергеевич Лунин[218] написал в письме жене своего полкового товарища, князя Волконского, Марии Николаевне такие строки: «Нынешнее испытание совершенно убедило меня, что можно быть счастливым во всех жизненных положениях и что в этом мире несчастливы одни лишь глупцы и скоты»[219]. Жёстко? Безусловно! Но это значит, что человек, который по-настоящему является личностью, должен быть выше любых жизненных обстоятельств и испытаний, что ни тюрьма, ни мучения, ни тюремщики не могут его сломить, заставить отказаться от его человеческой сущности, его естества. Думается, что Алексей Михайлович Козлов подписался бы под этими словами. Он понимал, что жить – это уже само по себе великое счастье, к тому же, как мы сказали, в его сердце не угасала надежда на избавление.
