«Дубравина» спасала не только уверенность в том, что Служба обязательно придёт ему на помощь – его ещё поддерживали воспоминания. Когда он оставался один в камере, пускай и под бдительным и бесцеремонным надзором тюремщиков, он уходил в воспоминания. Как увлекательную книгу перелистывал он страницы своей жизни, думал о родных и близких людях, о своих друзьях. Хотя мы и не спрашивали, но вряд ли даже в своих мыслях он обращался к коллегам по службе, к тем немногим руководителям из Центра, с которыми ему доводилось общаться. Это было табу, это были те люди, которых на данный период следовало просто забыть и не вспоминать, потому как в тюрьме даже стены имеют уши и не стоит доверять собственной подушке, которой во сне можно вдруг сказать что-то лишнее. Так что воспоминания его ограничивались детством, школой, институтом – родителями, учителями, друзьями. Можно было читать немецкие стихи, которые некогда их заставлял учить Зельман Шмульевич, можно было, впервые за многие годы, читать по-русски вслух стихи своих любимых русских и советских поэтов. Теперь для него не было никакой необходимости скрывать свой родной язык, на котором он не мог разговаривать долгие годы.
В общем, можно полагать, что это был тот редкий случай, когда следовало жить не сегодняшним днём, не существующей реальностью, но воспоминаниями и ожиданием. И ещё – несгибаемой верой в свою страну и в ту Службу, к который он имел честь принадлежать.
Генерал Владислав Николаевич нам говорил, что он спрашивал Алексея Михайловича о его впечатлениях о тюрьме: «Как же он мне сказал? “Тяжело было!” В одиночке он там сидел, кормили хреново… Я его спросил: “Ну а психологически как было?” – “Веришь – не веришь, но я знал, что меня вытащат!” Я вам скажу, что он был фанатик – в хорошем смысле слова».
И он, в конце концов, победил! Нелегал «Дубравин», ставший известным теперь на Западе как «A.M. Kozlov» победил семь государств и добрый десяток спецслужб, которые, в конце концов, всё-таки поняли, что он сильнее всех их вместе взятых и никакого толку от него не добьёшься, а потому они официально признали собственное поражение. Конечно, он мог бы и бесследно исчезнуть в южноафриканских застенках, в том же «крокодильем бассейне», однако противник понимал, что за этим человеком стоит та великая и могучая страна, которая вполне могла не на словах, а на деле адекватно ответить на подобное преступление по отношению к своему гражданину. Ведь, как известно, для юаровских спецслужб Алексей Михайлович изначально являлся не каким-то безымянным «шпионом иностранного государства», но советским разведчиком, гражданином великого Союза Советских Социалистических Республик.
Итак, где-то в начале января 1981 года в своём обращении к парламенту ЮАР тамошний премьер-министр Питер Бота[220] торжествующе сообщил о «выдающемся примере профессиональной работы контрразведчиков» – аресте «советского шпиона». В том тексте, который мы уже не раз упоминали, далее говорилось: «По словам П. Боты, арестованный был “опытным агентом, хорошо знакомым с Югом Африки”. Он отметил, что по данным юаровских спецслужб, в 1976 году А. Козлов побывал в Юго-Западной Африке и Родезии, а его визит в ЮАР стал четвёртым по счёту». Ну а в итоге, заявил премьер-министр, «русский шпион» теперь надёжно упрятан в тюрьму. Заметим, что без всякого решения суда – с материалами «Дубравина» мы поработали немало, но ни о каких судебных заседаниях и, тем более, приговорах, речи в них нигде не шло. Что ж, по-русски это называется «хорошая мина при плохой игре»: арестовали по наводке зарубежных коллег и ничегошеньки за полгода не узнали, а потому и никаких процессуальных решений принять не могли. Вот такие вот «профессионалы». Им бы только крокодилов зеками кормить!
Официальное признание юаровцев в собственной беспомощности – иначе это не назовёшь – означало существенную перемену в режиме содержания узника. Прежде всего, он простился с камерой смертников, сменив её на «обыкновенную» одиночку, уже в другом отсеке, где было гораздо спокойнее и даже несколько комфортнее. Окончательно закончились допросы и пытки, которые хотя и сходили постепенно на нет, но всё же ещё продолжались – не то для порядка, не то просто по инерции, раз он тогда числился в «смертниках». И потом, впервые за полгода он увидел людей не в форме – хотя они были и в арестантских робах, но всё-таки это были уже не тюремщики, а простые заключённые. Можно даже сказать, такие же, как он сам – в данный момент они различались только статьёй, а положение у них у всех было совершенно одинаковое. И вот, этих людей он увидел, когда был выведен на прогулку в тюремный двор. Какое же это было счастье – увидеть над головой небо, выцветшее от африканской жары, и лица людей. Вряд ли эти люди выглядели красиво и благородно, но зато они не были тюремщиками, палачами!
И опять – рассказ Алексея Михайловича:
