Как мы рассказывали в Главе 6 нашей книги, «10 августа 1970 года в Буэнос-Айресе была арестована и заключена в тюрьму семейная пара Мерконис, советские разведчики-нелегалы, с двумя дочками, старшей из которых было пять лет, младшей – девять месяцев от роду». А вот как описывал начало своего пребывания в тюрьме Вадим Михайлович Мартынов, «Вест», он же – «Олегов»:
«Пробирал жуткий озноб. Во дворе слышались какие-то вопли, лязг стальных дверей, крики охранников. Душераздирающий женский крик. Плач ребёнка. Похоже, девочки. Неужели моя? Что с ними?..
[Дальше следует описание разговора с тюремщиком, и ниже фрагмент из него. –
– Не забывайте, в стране военный режим, и мы можем сделать с вами всё, что нам заблагорассудится. В наших руках ваша жена и дети. Они здесь. Ваша жена уже всё рассказала. Она молодец. Умная. Но если вы будете продолжать упорствовать, то мы пытать, конечно, будем, но сначала не вас. Нет, не вас! Пытать будем ваших детей на глазах у вас и у вашей жены. А тогда посмотрим, что вы предпочтёте: говорить или иметь психически и физически изувеченных детей и ненормальную жену. А ведь она у вас вон какая красивая. Вы же не допустите, чтобы её отдали в казарму солдатам? И если я вас не убедил, это приведёт лишь к тому, что мы вас всех в конце концов прикончим и сбросим в какую-нибудь яму на свалке за городом, с детьми вместе. Вы проиграли. У вас нет выхода…
“Эко разошёлся, – думал я. – Подумал бы, что блефует, если бы не десятки людей, бесследно исчезнувших”»[198]…
К чему тут эти воспоминания о происходившем совсем в другой части света? К тому, что, во-первых, совпадают две составляющих: и «Вест», и «Дубравин» стали жертвой предательства, и оба они были арестованы в государствах фашистского толка, живущих по своим законам, а точнее – в условиях беззакония. А, во-вторых, к тому, что по самому большому, можно сказать – по человеческому – счёту оба разведчика-нелегала оказались в совершенно различных условиях.
Известен случай, когда какая-то журналистка, беседуя с Алексеем Михайловичем о его тюремном заключении, стала выпытывать у него, «а как бы вы поступили, если бы» – ну и всякие не очень умные варианты предлагались, завершаясь вопросом, а не согласился ли бы он на сотрудничество? Козлов резко оборвал этот бесплодный и глупый разговор, встал и ушёл. Уж он-то прекрасно знал, что очень легко представлять себя в различных экстремальных ситуациях и «моделировать» собственное героическое поведение. Но, как подсказывает нам даже наш некоторый опыт, пока рядом с тобой ничего не шарахнет, а над тобой ничего не просвистит – представлять себя в боевой обстановке, «моделировать» свои действия в тех экстремальных условиях, не имеет абсолютно никакого смысла, потому как можно потом жестоко разочароваться в самом себе.
Однако всё же не вызывает никакого сомнения тот факт, что Алексей Михайлович не раз возблагодарил Господа за то, что в этой командировке он находится один, что сейчас отвечает он только за одного себя, и думать ему приходится лишь о себе самом, не прислушиваясь с болью в сердце к голосам в тюремном коридоре. Это был воистину железный человек – с несгибаемой волей, твёрдым характером северянина, но мы же помним, как он плакал, рассматривая рисунки своих детей. Великое счастье, что дети в то самое время пребывали в Москве, «за зелёным забором», – вот только Козлов теперь не знал, когда ему суждено будет их увидеть. Да и суждено ли вообще? События разворачивались так, что надежда на возвращение домой таяла с каждой минутой.
Но всё равно, что бы ни ожидало его впереди, главный вопрос, который ему следовало решить как можно скорее, был вопрос о том, почему он здесь оказался. И опять – рассказ Алексея Михайловича: «Меня привезли в тюрьму контрразведки, начались бесконечные допросы, которые продолжались и днем, и ночью. Я не спал ни одной минуты – целую неделю! Причем про меня южноафриканцы ни хрена не знали. Даже когда они меня били, они не понимали, зачем они это делают. Это уже потом, через неделю, приехали немцы из ведомства по охране конституции[199] и из разведки ФРГ и показали мне фотографии. Я смотрю: эти фотокарточки только из института могли выйти, я там ещё совсем молодой был… Они мне не сказали, что я не должен переворачивать – и я перевернул одну фотокарточку, а там латинскими буквами: “A.M. Kozlov”. Ну что, доказывать, что я не верблюд, что ли? Я сказал, что являюсь советским гражданином, разведчиком. Больше я им не сказал ни хрена – это доказано»[200].
