Если же кто-то по каким-то причинам (не будем вдаваться во все эти гнусные подробности) соглашался на сотрудничество с противником, принимая на себя роль «крота», то его старались как можно скорее возвратить в посольство или резидентуру, состряпав ему соответствующую «легенду», в которой категорически обходился вопрос пребывания в полиции. Ну, что-то типа: «Шёл по улице. Поскользнулся. Упал…»
Итак, нелегал исчез. Пропал без вести. В Ясеневе все те, кому положено было об этом знать, стояли, что называется, на ушах. Те, кому знать было не положено, пребывали в неведении, хотя кое-какая информация про это ЧП и просочилась «в народ», то есть по Управлению «С». Как мы помним, дипломатических отношений между СССР и ЮАР не существовало, поэтому навести справки через «легальную» резидентуру не представлялось возможным, так же как и послать официальный запрос: на нелегалов таких запросов вообще не посылают. Выяснить иными путями пока не удавалось. О подобной ситуации писал в своей книге «Вымысел исключён» начальник нелегальной разведки Юрий Иванович Дроздов:
«В работе были… “неприятные моменты”. Этот термин весьма деликатно вошёл в словарь разведчиков, когда им приходилось докладывать высшему руководству о срывах вербовок, провалах агентуры, арестах нелегалов…
Если в легальной разведке “неприятный момент” завершался высылкой легального разведчика из страны и кратковременной шумихой в прессе в связи с арестом очередного советского шпиона, то в нелегальной разведке всё было во много крат сложнее. Надо было быть твёрдо уверенным, что “неприятный момент” касается именно нелегала (ведь он и так ежеминутно внутри общества чужой страны, в её объекте, путь к которому измерялся иногда не одним десятком лет). Необходимо было вычислить, кто или что является причиной опасности. Следовало оценить обстановку и сделать вывод: может ли нелегал выбраться из сложной ситуации сам, либо нелегала надо срочно выводить из-под ареста и надо спасать его агентурную сеть, а также решить целый ряд других вопросов, в том числе и как повернуть весь “неприятный момент” в свою пользу и выйти из сложной ситуации без потерь»[203].
Однако можно понять, что в данном случае этот «момент» был более, чем неприятным: ведь это лишь для красного словца так говорится – мол, нет человека и нет проблемы. А в реальной жизни оно чаще всего получается совсем по-иному: именно с исчезновения кого-то настоящие проблемы только и начинаются – вот, как в данном случае, когда сотрудники Центра могли предполагать о судьбе исчезнувшего нелегала всё, что угодно. В разведке прекраснодушие («Да я за него, как за себя поручиться готов!») не приветствуется – нужны факты, нужна реальная информация о произошедшем и его причинах. Помнится, император Наполеон сказал, что от великого до смешного – один шаг. Немногим большее расстояние может разделять трагическое и нелепое.
Бывший сотрудник Центра рассказывал: «И была ситуация: мне поручили написать рапорт на Юрия Владимировича Андропова о поощрении сотрудников Особого резерва. Это был 80-й год – апрель, март ли, а может и май… И в этом документе фигурировало несколько псевдонимов – в том числе и “Дубравин”. Ну, я написал. Всё готово – и вдруг мне говорят: “Пусть пока полежит”. И вот тут начали ходить разговоры о том, что “Дубравин” пропал, и непонятно, что с ним происходит. Нельзя сказать, чтобы это обсуждалось – это как бы прошелестело и затихло…»
С одной стороны, произошедшее можно понять, по крайней мере – поначалу: человек исчез, так что, прежде чем его награждать, нужно бы разобраться, что произошло. Вычеркнуть его псевдоним (заметьте, даже к самому председателю КГБ СССР шли не фамилии, но оперативные псевдонимы разведчиков) из списка было бы совершенно неэтично, а потому действительно представление следовало на некоторое время задержать. Ну а потом, разумеется, поступать по обстоятельствам: либо подавать рапорт вновь в том же виде, либо – без одного псевдонима. Однако непонятно, почему был выбран третий вариант, самый нелепый, который «соломоновым решением» при всём желании не назовёшь – уж очень бюрократический подход, по принципу «как бы чего не вышло».
Вышеупомянутый сотрудник рассказывал: «А потом мне про рапорт сказали: “Ты зашей его в дело и забудь про него!” Уже в 2000-е годы, в Центре, Алексей Михайлович впервые встретился с одним из “фигурантов” того злополучного рапорта, которому я имел неосторожность про эту историю рассказать. И он вдруг высказал Козлову претензию: “Лёша, вот ты в тюрьму попал – тебе хорошо, а меня из-за тебя орденом не наградили!”» Насколько это было сказано серьёзно, мы не знаем. Разведчики – народ юморной. А о том, как «хорошо» приходилось Алексею Михайловичу в тюрьме, мы расскажем в следующей главе.
Хотя рассказ этот мы можем предварить и теми впечатлениями, которые получила от тюрьмы Людмила Ивановна Нуйкина – нет, по счастью, в тюрьму она не попадала, однако… И вот о чём она вспоминала:
