«Когда однажды мы с мужем были в командировке в одной большой стране, то пошли гулять, как туристы, и там на острове была тюрьма, уже не действующая, – сейчас её туристам показывают. И вот одиночная камера, подобная той, где сидел Алексей Михайлович – я туда просто войти не смогла! Муж пошёл, а я не смогла. Я только на пороге постояла, но эта обстановка уже на меня так подействовала. А муж зашёл, и его закрыли в камере – и он мне потом сказал, о своём впечатлении… Жутко!
Как-то раз, на открытии музея “Женщины в разведке” меня спросили: “А вы, когда были “там”, вы боялись?” Нет, не боялась. Но вот когда постояла на пороге камеры… это не то, что боишься – а просто страх! Как ты там будешь?! И вот я пытаюсь представить, как Алексей Михайлович целые два года мог в одиночке сидеть? Тут с ума можно сойти! Хотя, конечно, и “Бен” рассказывал, и другие – они зарядкой там занимались, но где там ходить, Господи? Маленькая комнатка… Выдержать всё это! Даже когда смотришь, как турист, и то… Это только в кино показывают, как всё хорошо – а в жизни оно совершенно по-другому.
Я всегда смотрела на Алексея Михайловича – больше мы в коридорах встречались, когда шли на обед в наш ресторан – ой,
Он действительно был мужественный человек!»
Будем считать это маленьким предисловием к тому, о чём мы расскажем далее.
Чуть-чуть повторим начало рассказа «Дубравина» – и продолжим его дальше:
«– Примерно, шесть месяцев в Центре обо мне ничего не знали. И самое главное, что они посылали телеграммы! В контрразведке пару телеграмм приняли – говорят, на, расшифровывай. Заявляю: “Я потерял шифроблокнот. Уничтожил его”. – “Как уничтожил?!” – “А вот когда вы в аэропорту меня арестовали – вы же меня в трусах оставили, так?” – “Да”. – “Вот, пожалуйста, вы сами и виноваты. Я его в трусы спрятал”.
–
– Нет. Они попросили меня продемонстрировать, как я приклеивал к трусам – я продемонстрировал, потому что делал подобное когда-то, в других странах. Опасность везде была, а где точно – не знаешь. Идёшь через таможню, ну, на всякий случай… Вот я и показал, и рассказал, как я, якобы, взял эту плёнку с шифром, разжевал, опустил её в унитаз, воду включил – и её не стало. У меня в камере туалет был свой. Нажмешь на кнопку – вода, бывало, лилась по 10 минут. Это я и рассказал. Они говорят: “Не может быть!” – “Идите, проверьте сами!” Проверили. Зато когда я потом нажал на кнопку – еле-еле полилась вода. Но уничтожать мне уже нечего было, да у меня ничего и раньше не было, я все наврал… А знаете, что там самое страшное для меня было?
–
– Два месяца мне курить не давали!»[206]
Впрочем, один прокол им всё-таки был допущен, об этом, как помните, говорил и он сам, что этого было не избежать, так как ранее пришлось делать кое-какие записи, о чём рассказал нам и Юрий Анатольевич Шевченко, говоря про самого себя и, попутно, вспоминая Алексея Михайловича:
«Задание нужно было запомнить – определённая логика там была. Самое страшное – это были радиосеансы. Там цифр много, время меняется периодически, в зависимости от времени года, и тут без записи было невозможно. Принимал в наушниках, чтобы ничего не слышно было.
Записи я вёл подобно записям расходов – первая частота, вторая частота, и тут сложение, словно бы мои расходы… И так же Алексей Михайлович вёл. Но всё-таки, когда он попался, этот его способ расшифровала контрразведка. Каждый его лист проверялся. Спрашивают: “Что это у вас за записи?” – он объяснял тем же самым способом. Он же “немец” был… И когда южноафриканская контрразведка не поверила Алексею Михайловичу, приехала контрразведка из ФРГ – и те поинтересовались: “Он говорит, что это он расходы записывает”. – “Правильно, каждый немец ежедневно записывает расходы! Всё нормально!” Но всё равно они его “раскололи”.
Так что некоторых записей не избежишь – без этого не бывает»…
Южно-Африканская Республика жила по своим особым законам.
При аресте Козлову предъявили обвинения в терроризме. Вот, просто его обвинили, и всё, хотя при нём, разумеется, не было ни оружия, ни взрывчатки, и не было никаких оснований полгать, что он готовит покушение на любимого южноафриканского президента (президент у власти – он всегда любим народом) Маре Фильюна[207]. Сделано это было совсем не для того, чтобы соблюсти какие-то рамки законности – мол, возможно ли без всяких оснований упрятать в тюрьму иностранного гражданина? – а потому, что подобное обвинение означало, что задержанный не имеет права на адвоката, не может общаться с внешним миром и получать какую-либо информацию. В общем, это была очень удобная для спецслужб статья обвинения.
