Картинно негодовать, громко выражать возмущение «Дубравин» не стал: он не только прекрасно понимал тщетность подобных попыток, но и внутренне был готов к такому повороту в своей «карьере нелегала» – ему известна была судьба «Марка», известна была судьба «Бена»…
Арестованного привели в какую-то комнату там же в аэропорту, раздели до трусов и обыскали самым тщательным образом – как выразился сам Алексей Михайлович, «обшмонали грубо и цинично». Затем его доставили в тюрьму, очевидно, ранее принадлежавшую BOSS – Бюро государственной безопасности (Bureau of State Security), которое занималось разведкой и контрразведкой, политическим сыском и спецоперациями, а также, что весьма вероятно, и политическими убийствами. Однако в самом конце 1970-х годов, после громкого коррупционного скандала, BOSS было реорганизовано сначала в Департамент национальной безопасности, а затем, в том самом 1980 году, – в Национальную службу разведки, сокращенно NIS. В общем, в службе этой была своя «эпоха перемен», а это далеко не самое лучшее время для сотрудников, теряющих привычную почву под ногами и с трудом принимающих разного рода «спущенные сверху» новации, а потому – весьма нервных. Считалось, что главной задачей новой службы будет аналитика, оценка событий, происходящих на Африканском континенте и в мире, однако традиции BOSS, которое в наших спецслужбах нарекли «бурским гестапо», жили и продолжались. В NIS (
Допросы, сопровождавшиеся избиениями и пытками, начались сразу же. При том, однако, сложилась парадоксальная, чтобы не сказать, дурацкая ситуация: юаровцы не знали, какую информацию они хотят получить от задержанного, а тот, в свою очередь, не мог понять, что произошло. Палачи рычали: «Признавайся!» – но он, если бы даже и захотел, то не знал, в чём. А он не хотел, и он не собирался признаваться абсолютно ни в чём.
Первый допрос «Дубравина» длился целую неделю, семь суток – именно суток, а не дней, потому как проходил он без какого-либо перерыва, менялись только уставшие следователи, и сопровождался постоянными избиениями. Практика в полном смысле слова гестаповская, но имеющая свой изъян: обессиленный бессонницей, избитый человек впадает в прострацию, словно бы влекомый неким неумолимым и безжалостным течением. И тут главное понимать, что ты ничего, абсолютно ничего не можешь сделать, чтобы эти мучения прекратить, а потому старайся расслабиться и терпи, терпи, терпи… Здесь ты бессилен.
Хотя на самом деле всё было совершенно наоборот, и чтобы прекратить мучения, ему было достаточно сказать всего лишь несколько слов – но для того, чтобы этих слов не сказать, требовалась огромная сила воли. На все вопросы он отвечал только одно: что он западный немец, что он коммерсант, что он абсолютно не понимает, за что его задержали и какое отношение он может иметь к терроризму. Только лишь это – и ничего более. Но это было до того, как он был «идентифицирован» как «A.M. Kozlov». После этого он уже вообще ничего не говорил…
Нет, не зря люди, близко знавшие Алексея Михайловича, с ним работавшие, называли его характер железным, гранитным!
Помните наставление старшего товарища из романа «Щит и меч»? «Что бы ни было – вживаться. Самому с себя содрать шкуру, вывернуть наизнанку, снова напялить. И улыбаться. Такая работа». И он – вживался, вживался в ту жуткую обстановку, которая теперь стала его жизнью; шкуру с него сдирали другие, и улыбаться ему было не нужно, ему нужно было только убедить себя в том, что он бессилен что-либо изменить, а потому просто должен терпеть. Просто – как бы тяжело это ни казалось. Что ж делать – такая работа, он сам её выбрал, вернее – сам на неё согласился, хотя преспокойно мог бы сейчас сидеть в казённо-уютном кабинете советского посольства в какой-нибудь пусть даже в самой-самой захудалой стране, которую проклинают все дипломаты, мечтающие – по крайней мере на словах – оттуда поскорее уехать. И всё равно, там было бы гораздо лучше.
Но и об этом сейчас думать было нельзя. Нужно было вживаться – нужно было выжить, нужно было вернуться, чтобы подробно доложить на Лубянке о произошедшем. Нужно было жить потому, что в Москве, в небольшом интернате за зелёным забором, ждали его Миша и Аня, для которых он сейчас был и отец, и мать, а в Вологде его самого ждали его родители. Он же не знал, что Михаил Алексеевич словно бы получил какой-то сигнал свыше о его задержании – и сердце его не выдержало этого тайного известия…
