— Мы бы хотели уйти, — проговорил Йон с удивительным хладнокровием, сохранить которое у меня на его месте едва ли бы получилось. Слишком уж мне хотелось с шипением вцепиться когтями в это благообразное лицо по ту сторону двери. Или с визгом отбежать от нее. Можно и то, и другое одновременно.
— Мальчик мой, боюсь, ты не совсем понимаешь, в какой ситуации мы с вами сейчас находимся. Я ни в коем случае не хотел бы вас ограничивать или принуждать к чему-либо, но вы… вы двое — носители величайшего дара Великого Зверя, от которого, вполне вероятно, зависит наше выживание как расы. — Священник говорил по-прежнему мягким, увещевательным голосом, но теперь в нем сквозили новые нотки. Он уже не просил, он просто ставил нас перед фактом. — Мы не можем позволить себе отпустить вас. На улицах опасно, каждый день гибнет с полсотни невинных случайных прохожих, которые оказываются не в то время, не в том месте. Позволили бы вы унести кому-то домой поиграться ядерную боеголовку? Я очень сомневаюсь. А вы, мои дорогие — прямая противоположность оружию массового разрушения, но не менее могущественная и важная.
— Святой отец, послушайте, — предпринял попытку воззвать к его здравому смыслу Йон. — Хана плохо себя чувствует. Сейчас мы при всем желании не сможем активировать метку и продемонстрировать ее силу в полной мере. Я готов взять всю ответственность на себя, и я обещаю, что мы вернемся завтра утром. Ей нужно отдохнуть и прийти в себя, она слишком… чувствительная. Я понимаю, как все это неудобно, но принуждением и насилием мы сейчас точно ничего не добьемся.
Священник ответил не сразу, как будто найдя в его словах рациональное зерно.
— Вы можете остаться в комнате для гостей, — наконец произнес он. — Я распоряжусь, чтобы вас сопроводили. Если Хане нужно что-то забрать из дома, я могу послать в ее квартиру своих людей, они все принесут.
— Зачем… все так усложнять, святой отец? — нахмурился Йон. — Мы с вами оба понимаем, что это ни к чему. Мы пришли сюда по доброй воле один раз, придем и в следующий, ведь нам все равно больше не к кому обратиться. И если у меня будет больше времени, я, возможно, смогу повлиять на… мнение Ханы о том, как следует распорядиться меткой. Дайте мне такой шанс, прошу вас.
Его голос стал таким кротким и покладистым, что я бы не узнала его, услышав в другое время и в другом месте. Никогда бы не подумала, что этот парень умеет так смиренно просить.
— Неужели… неужели нашей хрупкой омеге до того любо и дорого собственное гнездышко? — почти с досадой покачал головой старший альфа, тоже поддавшись на его чары. — Не подумайте, что у нас здесь принято удерживать кого-то силой, но… ведь это же в самом деле безопаснее и надежнее. Пока мы со всем не разберемся и не будет понятен истинный… масштаб происходящего, вам двоим лучше будет оставаться под нашим присмотром. Но… ладно. Я хочу показать вам наши благие намерения и добрую волю. Церковь в конце концов не правительственный каземат и не средневековая темница. — И в тот момент, когда я уже была готова вздохнуть с облегчением, отец Евгений добавил: — Но я все же отправлю с вами своих помощников, которые проследят за тем, чтобы… не произошло никаких эксцессов.
— Как сочтете нужным, — и глазом не моргнул Йон, и ответом ему был звук отодвигаемого засова.
— Приношу свои извинения, дитя мое, если все это показалось вам слишком резким, — с удушающей мягкостью обратился ко мне священник. — Ваш альфа прав, я немного… поторопился и перегнул палку.
Перед моими глазами резко встало лицо отца Горацио. Тот сказал мне примерно то же самое, когда, в попытке принудить меня дать нужный ему ответ, он немного переусердствовал с феромонами, едва не отправив меня в нокаут. Стоило ли вообще считать такие извинения искренними? Они все равно продолжат это делать — получать свое силой невзирая на сопротивление. И единственное, что мне оставалось, это либо спрятаться за кого-то не менее сильного…
Либо научиться давать отпор самой.
— Он не мой альфа, — проговорила я, с усилием расправив плечи и сжав пальцы в кулаки, чтобы придать себе уверенности. — Он просто парень, которого я встретила два дня назад. Я не знаю его, я не знаю вас, святой отец, но я точно знаю, что не позволю никому из вас принимать за меня решения. Никому, включая эту штуку на моей руке.
Проходя мимо него, белой каменной глыбой замершего в дверном проходе, я честно едва устояла на ногах. В ноздри ударил его запах, который он явно больше не посчитал нужным скрывать — запах с оттенками монастырского вина из дубовых бочек и тяжелых пыльных книг. Как и в случае с отцом Горацио, сопротивляться ему было физически больно. Он как будто по-настоящему ломал мне кости и выкручивал суставы, вынуждая опуститься на колени и покорно откинуть голову назад, открывая горло. Чтобы перебороть это желание и эту боль, я вонзила ногти себе в ладони и до ломоты напрягла дрожащую спину.
