Мне тоже язык давался без особого труда, и через четыре с половиной месяца я попала на практику в детский сад для глухих детей. В этом саду я работаю по утрам, а по вечерам хожу на курс для учителей, чтобы получить право на работу в Израиле. В Москве я тоже работала с глухими детьми дошкольного возраста в детском саду. Это моя специальность. Мне хотелось бы и в Израиле продолжать работать по этому профилю. Сады такие есть, и методика работы с детьми во многом похожа. Перед педагогами стоят те же проблемы. Так что профессиональной ломки практически никакой. Конечно, трудности с языком большие, но для обучения глухих детей двухлетнего возраста моего иврита на первых порах хватает. Сложности здесь другие, совершенно неожиданные для меня. В Израиле, к счастью, несравнимо меньший процент глухих детей. И так как мало садов и школ, то и нет четкого разделения на педагога дошкольного, педагога школы, дефектолога по работе с глухими детьми, логопеда и т.д. Здесь готовят педагогов-дефектологов широкого профиля. Менять свою специальность мне очень не хотелось. Я хотела остаться работать в детском саду с глухими детьми. Когда я в саду занимаюсь с детьми, мне иногда трудно поверить, что я нахожусь в другой стране. Это та же привычная обстановка, только немножко другие дети, немножко другой климат, немножко другая группа. Так что ни к детям, ни к работе мне привыкать не приходилось. Взрослые же израильтяне для меня сначала были непонятными и загадочными, но никогда не были чужими. Ощущение, что это «свое», у меня было с первого момента. В Союзе у меня были друзья, сотрудники, которые говорили на том же языке и выросли в тех же условиях, что и я, но я постоянно чувствовала себя «чужой». При обсуждении любых вопросов в любом коллективе — в институте, на работе, когда кто-то критиковал существующие порядки или кто-то хвалил их, я не считала себя вправе в полный голос вступить в этот разговор. Для меня это означало вмешиваться в чужие дела. Это чувство не зависело ни от характера отношений, ни от состава коллектива. Сказать, что у нас плохо, я себе позволить не могла. Я думаю, страшного ничего бы в этом не было, если бы я так сказала, но все-таки какая-то грань всегда оставалась. Здесь же я постоянно испытываю противоположное чувство — «все мое». Это дает радость, силы и уверенность. Я ощущаю, что я у себя дома, что я здесь такая же, как все, все такие же, как я. Я вправе и обсуждать, и вмешиваться, и решать, насколько это возможно, все вопросы. В этом и состоит для меня понятие «дома». В том, что у нас у всех одни заботы, одни проблемы, общие радости, общие огорчения. Я не хочу уходить ни от каких сторон жизни. Очень важно еще то, что здесь мы не абстрактно рассуждаем о каких-то проблемах, а непосредственно принимаем участие в их решении.
Недавно мы сменили правящую партию. Это были для меня первые выборы в Израиле. Сам процесс выборов был настолько интересен, что мы всю ночь просидели перед телевизором и «болели» за Ликуд[5]. Впервые я в полной мере поняла, что мы находимся в демократической стране. После выборов мы ждем серьезных перемен и в государственном устройстве страны, и во внешней политике, и в экономике. От нового правительства я жду, что будет налажено хозяйство, уменьшится бюрократический аппарат, постепенно изменится отношение к труду. Я жду заявления во весь голос, что право нашего народа на эту землю неоспоримо, что мы перестанем обсуждать проблему палестинцев, которая меньше всего заключена в судьбах палестинцев. Это большой политический вопрос, который, на мой взгляд, решится в переговорах между США и Советским Союзом. Может это звучит некрасиво, экстремистски, но я считаю, что в свое время было ошибкой оставлять здесь в таком большом количестве арабское население. Американцы когда-то вели себя более решительно. Прошло всего двести лет и уже никто не помнит кому земля Америки принадлежала прежде. Мне кажется, если бы мы — евреи более жестко в свое время решили этот вопрос, сегодня было бы проблем меньше и у нас, и у палестинцев. В общем, у меня такое ощущение, что в недалеком будущем нас ждут перемены.
