— Алиса… Это же её кружка! — киваю в сторону мойки. — Она была здесь? Скажите, что была!
Дарья Андреевна грустно улыбается и кивает:
— Была, Александр Сергеевич. Была, — она говорит эти слова, а у меня внутри взрывается миллион петард, озаряя душу ярким светом. — Сразу приехала, как узнала, в каком Вы состоянии.
Тут же меня бросает в ступор:
— А как она сама? Она же заразиться могла?
— Нормально всё, — Дарья Андреевна успокаивает. — Она же сама всё знает. Маску надевала, сидела, ухаживала за Вами, полотенца меняла. Как только увидела, что Вам лучше, уехала, — женщина опускает глаза. — Правда, просила не говорить Вам…
А мне и не надо. Ничего не надо говорить.
Я теперь точно знаю, что у меня есть шанс. Шанс на то, чтобы я мог вновь обрести свою семью.
Я теперь точно знаю, что могу всё исправить. Изменить. Вернуть. Всю жизнь искупать свою вину перед моим солнцем.
“Желания должны сбываться”, - так всегда говорит Алиса. А моим самым большим желанием является то, чтобы она и малыш были всегда со мной.
Я буду сражаться, как лев. Ночевать на коврике у её двери. Маячить перед глазами каждый день. Помогать. Сделаю всё, чтобы она поняла: я люблю её. Теперь ещё сильнее.
Алисе не всё равно. Теперь я точно это знаю. Несмотря на слабое состояние, быстро одеваюсь и еду к ней. Подъезжая к дому Алисы, вижу, как моя девочка выходит из подъезда. Она направляется к тротуару, но, внезапно, пошатывается, и, хватаясь за голову, опускается на асфальт.
Я пулей выскакиваю из машины и тут же оказываюсь рядом:
— Лисёныш, плохо?!
— Саша? — Алиса удивлённо поднимает голову и с волнением смотрит на меня. — Ты что… Ты… Ох, голова! — вновь пошатывается, хватаясь за голову, а я, не медля, беру её на руки. — Пушкин, — она пытается вяло сопротивляться, но я даже не думаю её слушать, — ты же сам… — осекается, словно бы пытается скрыть тот факт, что она знает о моей болезни.
— Сейчас я тебя буду лечить! — хмыкаю с особым удовольствием, прижимая к себе самую дорогую в мире ношу.
Привожу Алису домой. Тут же вызываю врача. Разумеется, женщину. Пока она осматривает Лисёныша, нервно меряю шагами коридор. Затем врач открывает дверь и зовёт меня. Алиса лежит на кровати и с волнением смотрит то на меня, то на врача:
— Всё хорошо. С ребёночком всё прекрасно, — с улыбкой говорит врач, а мы с Лисёнышем одновременно выдыхаем. — Обычное головокружение, вызванное переутомлением либо стрессом. Было такое? — уточняет у Алисы, но я отвечаю за неё.
— Было, было! — встречаюсь взглядом с Лисёнышем и осторожно ей улыбаюсь. — Что нужно делать, доктор?
— Ничего сложного, — по-прежнему улыбаясь, отвечает врач. — Витаминки попить, побольше овощей и фруктов. Покой и только положительные эмоции.
— Обеспечу. И витаминками, и фруктами, и эмоциями, — киваю и вновь перехватываю взгляд Лисёныша. Мне хочется внушить ей, что всё будет хорошо. Что она может мне доверять.
Что всё ещё может быть. Как раньше.
Провожаю доктора и возвращаюсь. Алиса уснула. Врач предупредила мне, что поставила ей мягкое успокоительное. Сажусь на краешек кровати и беру Лисёныша за руку. Подношу мягкую, тёплую ладошку к лицу.
Боже, только сейчас понял, как соскучился по её запаху. По её родным мягким пальчикам. По прикосновениям, по объятиям, по поцелуям. Боюсь, что могу разбудить, но уже не в состоянии себя сдерживать. Осторожно и очень бережно начинаю целовать каждый пальчик.
— Прости, Лисёныш. Прости меня…
Шепчу. И плачу. Уже не могу держать это всё в себе. И пусть Алиса меня сейчас не слышит, но я должен это сказать.
Наклоняюсь, чтобы убрать волосы с её лица, как вдруг:
— Шурик, ты дома?! — ядовитый смех проникает под кожу. — А у меня для тебя прекрасная новость!
После того, как Пушкин устроил драку, я была окончательно “сломана”. Едва мы с Денисом поднялись в квартиру, как я тут же разревелась. Друг повёл меня на кухню, налил воды и заставил выпить. Я, стуча зубами о стекло, опустошила стакан.
— Ой, День, — я только сейчас вспомнила, что забыла обработать его кровоточащую губу. — Сейчас я аптечку принесу…
— Сиди уже, Круглова! — буркнул Денис и просто промыл лицо водой. Потом поставил чайник, сел рядом со мной и спросил, — за что, хоть, огрёб? Расскажешь?
Я разразилась новой волной слёз. Плача и всхлипывая, выложила Денису всё, что было у меня на душе. Пока рассказывала, Денис молчал, лишь иногда потирая пальцами подбородок. Потом сказал:
— Знаешь, Алис, — он поднял на меня глаза, — я понимаю, что в тебе сейчас говорит обида. И нежелание прощать. Я понимаю, что он причинил тебе боль, и что именно он виноват в том, что случилось. Но поверь старому мудрому волку, — я хихикнула, а Денис улыбнулся, — мужику твоему ещё хуже, чем тебе сейчас. Он же понимает, что просто “запрещено цензурой” как накосячил. И он не знает, что дальше делать, поэтому и творит всякую дичь.
Я дышу и, чуть хмурясь, смотрю на друга, обдумывая его слова, а Денис продолжает:
