Правда, успехи в освоении этикета, пожалуй, только усиливали скуку и тоску в озорных глазах. Быть целый день одному, не иметь возможности побазарить с нормальными чуваками, послоняться по злачным местам города, напороться пивасом, да ещё и не ржать над суперюмористическими сериалами одного суперинтеллектуального канала — это было настоящее испытание. Даже Гюго не помогал, наоборот, заставлял Славика ощутить себя самого Гуинпленом в кругу лордов. Увидев, что его подопечный сник, Влас решил на выходной свозить его в больницу к матери повидаться, вывести в свет в театр и рискнуть взять с собой в клуб. Когда ему было об этом сказано, тот даже подпрыгнул от радости и прошёл кружок лезгинки. А потом ещё вечером, пока Влас работал в кабинете (и заодно подслушивал), Слава рассказывал Сучаре (почему–то именно эту рыбину он выделял среди других), как он завтра зажжёт и мир повидает.
Появление «Астона Мартина» у захудалой, унылой районной больницы в таком же захудалом посёлке вызвало фурор. Местные обыватели даже фоткать на мобильники начали машину, что изрядно бесило Власа. Он нервно посматривал на часы, ожидая Славика, который с утра устроил истерику в связи с нежеланием надевать нормальный костюм, розовую рубашку и галстук. Власу даже пришлось вновь прибегнуть к шантажу, чтобы убедить мелкого (он так давно уже Славика окрестил) выглядеть прилично. Перед тем как улизнуть в больницу, он всё–таки снял пиджак и галстук, «чтобы не позориться». И уже минут пятнадцать пропадал. Конечно, Влас не пошёл вместе, смотреть на демократический уровень здравоохранения совершенно не хотелось. Смотреть больной матери Славки в глаза не хотелось ещё больше.
Парень вернулся от матери довольный и говорливый. Сказал, что корзина с фруктами произвела должное впечатление на всех «сокамерниц мамкиных». А его внешний вид мать растрогал так, что та прослезилась.
Театр произвёл на Славика неожиданное воздействие: «Средство Макропулоса», спетое и сыгранное торжественно–весело, склонило дурную голову ко сну. Стыдоба! Влас ещё и места в самом что ни на есть партере взял, а Славка вдруг стал заваливаться на его плечо и в конце концов сладко примостился и посапывал всё третье действие. Все перипетии последних лет жизни Эллины Макропулос прошли мимо его розовых ушей и голубых глаз. Зато по окончании он потребовал зайти в театральный буфет и испробовать кофе с коньяком.
Наверное, кофе с коньяком было напрасным. Так как после они отправились в «Zona» — весьма горячительный клуб. Из пяти этажей «Зоны» Влас сразу направился в VIP–чилаут — туда, где не только лаундж и джаз, но и неплохой стриптиз под изысканные коктейли. Тем более там Георг и Дэн уже ждут, не терпится им поглазеть на прогресс в воспитании Славика. Последний следовал за Власом притихший: на него явно ночной, громкий, многоликий клуб произвёл более яркое впечатление, нежели современная опера. Он чуть было не сбежал в обитый мехом зал R–n–B, начал подлягивать и подпрыгивать под пошлые, с точки зрения Власа, звуки. А вот как раз VIP–зал его разочаровал, нет здесь, видите ли, толкучки и «зажигалова», а только томные ритмы и сиплые мелодии. Две стриптизёрши, обсыпанные блёстками тоже не произвели должного впечатления, хотя они выглядели довольно–таки профессионально, пусть и без всякой ролевой композиции.
— Пф–ф–ф… я всяко лучше станцую, ну чо это?
— Дома станцуешь. А тут веди себя прилично.
Особенно сильно был изумлён Дэн — он же не видел Славика после преображения внешнего. Он почему–то отметил необыкновенно белые зубы объекта, Славик даже обиделся:
— Что я? Коняга? Зубы как зубы! Вот тута пломба, — он раскрыл пасть и залез туда пальцем, — и вот тута.
— Класс! — радостно встрепенулся Георг (факт, не на пломбы).
— М–да, — удовлетворённо объявил вердикт Дэн.
— Ещё работать и работать, — почему–то гордо произнёс Влас.
Славик сразу стал главной целью разговоров и вопросов за их столиком. Георг и Дэн явно стебались, затеяв с простодушным парнем разговор о жизни, потешались над его ответами, переспрашивали, что обозначают те или иные слова. А Слава старался, вошёл в раж, искренне рассказал, как трудно есть с ножом и вилкой, что боится «одного человека», потому что тот может его побить за матерные слова.
— А ведь это так естественно! Даже Пушкин и Маяковский матерились! Их ведь никто не лупил за это! А я чо? — Щелбан по лбу. — Я ж из простых! Корочи, неправый ваш друган!
Друзья явно наслаждались болтовнёй Славика под целый поднос «мясной тарелки» и коктейлей «Манхеттен». А того несло! И про карпиков, и про Гюго, и про вред маникюра для мужской идентичности, и про «Сплинов», и про Альмадовара, которого он от скуки посмотрел и теперь имеет собственное косноязычное мнение. И почему Власу стало так хорошо? Он был доволен. Наверное, как мамаша, у которой дитё произнесло первое слово, и неважно, что это слово матерное!
