— Анжел, иди на второй этаж, или на первый, — спокойным голосом вмешался Влас, — там таких, как твой Ярик, полно. Это я, может, банкомат, Георг вон, игровой автомат. А Дэн… Ты больно ему сделала. Если ты не умеешь разбираться в людях, это твои проблемы, но к нам не подходи больше. Ты — сука озабоченная.
— Да, я сука. Доволен? Высказался? К твоему сведению, это и не я подошла к вам! — Анжела резко развернулась на каблуках и устремилась вон из зала. Действительно пошла на второй этаж.
— Зачем ты так? — выдавил из себя Дэн. — Это ведь и вправду я её к нам позвал поговорить…
— Дэн, если я не скажу, ты точно не скажешь. Всё! Забудь! Не поехать ли домой? — Власу было неинтересно теперь оставаться. Он знал, что история с Анжелой не закончилась, что весь вечер придётся вмешиваться в эти идиотские отношения, а его более всего интересовал Славка. И где он? Влас, ничего не объясняя друзьям, ринулся в туалет. Так и есть, парниша мирно посапывал, устроившись на подоконнике. Да, виски и драмбуйе раскатали мелкого под каток. Тем лучше. Влас подхватил Славика, прижал к себе и поволок наружу. Махнул друзьям, дескать, вот, ухожу, своё всё с собой забираю. И стал спускаться на парковку, как он называл службу доставки пьяных тел. Вернее, пьяное тело было одно, а Влас только в стадии деятельного опьянения, а не в дрова, как некоторые. Через полчаса они уже поднимались в лифте на шестнадцатый этаж.
Оказавшись в квартире, Славка вдруг очухался, кинулся к рыбам:
— Здоровеньки булы, рыбанутые! Как вы тут? — Хлопнул ладонью по стеклу: — А ну! К руке! Кис–кис–кис… Вот коросты! Не слышат! Эй, Сучара, ты ли это? Слышь, мы щас в таком чётком месте были, отпад! Влас! А рыбы бывают пьяными? Прикинь, если им ливануть туда чего–нибудь! Ы–ы–ы…
Влас вообще–то не ожидал такой внезапной бодрости, поэтому быстро предложил:
— А что, Вячеслав? Попробуешь абсента? По–правильному?
— Эта та зелёная штука? Давай!
И Влас дал. Сначала по всем правилам: с кусочком сахара, абсентной ложечкой и ледяной водой. А потом по–русски: с гейпфрутовым соком и с кофе. Сам не пил, наблюдал, как Славика уносит за грань понимания действительности. Парень совершенно поплыл, уже не контролировал себя:
— Какое это мудилово… Вот ты, Власик, х–х–хуйнёй страдаешь… послушай миня, вот какого хуя ты работаешь? Да ещё и бегаешь с утряни… Мне весь мозг выебал, ага… Если б не это, остался бы у тебя, кормил бы этих свинтусов в аквариуме… А ты! Ты… чо? Куда? Ну да… Я чо–то немного того… типа выпимши… А ты страдаешь хуй–нёй! Это я тебе говорю!.. Да помоги мне, чо–то я… того этого… падаю…
Споил. И даже матершинные слова не считал. Просто поволок парня в его комнату, тот «умирал» прямо на руках: с каждым шагом всё тяжелее тело, всё непослушнее движения, всё несвязнее фразы, вернее, уже даже мычание с междометиями. Влас стал раздевать Славика, тот захихикал и совершенно затих, как только оказался в горизонтальном положении. Он был раздет до трусов и подвергнут методичному ощупыванию: наверное, так осматривают пациента, чувствуя каждую косточку и мышцу. Потом Влас приблизился к лицу пьяной жертвы, разгладил на нём брови, провёл по скулам и захватил в мягкий плен подушечек пальцев обе мочки ушей. Розовые, маленькие, нежные, тёплые. Не выдержал, нагнулся ближе и припал к одной губами, втянул ухо в себя, тихонько подул и прошептал:
— Теперь мне мало правильных ударений… ты должен повиноваться. Слышишь меня? Я скажу: «На колени». Ты встаёшь на колени. Я велю лаять — будешь лаять. Захочу, чтоб разделся — разденешься. Ты должен быть послушен… И дело не в цацках от Картье. Не в них.
— Муди–и–ила… — промычал Славик и подвигал бровями, упёрся рукой во Власа и медленно развернулся. — Все суки–бляди…
— Твоё счастье, что ты пьяный, — философски изрёк Влас и вдруг припал к загривку парня и оставил там засос. Потом сел на кресло–качалку и задумчиво сквозь ночь уставился на Славика, на его белую спину, на маленькие ягодицы под трикотажем Кельвина Кляйна, на светлую макушку, на розовые пятки. Влас стал качаться, кресло чуть поскрипывало. Хозяин квартиры думал, и, по–видимому, думы эти были малоприятными, они хмурили лоб и темнили глаза. Он так просидел долго и всё качался, качался. Встал, прикрыл голое пьяное тело одеялом и уже в дверях развернулся и кому–то в комнате задал вопрос:
— А может, Дэн прав? И мне это опасно?
***
Может, кто–то думает, что на следующий день оба спали до полудня? В семь тридцать Влас со всё–таки мятым лицом зашёл в комнату Славика.
— Подъём! На пробежку.
Тот сделал вид, что мёртв, даже не шевельнулся. Повторилась сцена после первой ночи: Славка был стащен за ногу с кровати, растолкан, обхлопан по щекам, поставлен на ноги. Убийственное непонимание вкупе с горем–несчастьем — вот что было на лице бедолаги. Он тихо бурчал себе под нос что–то раздражённо, отчётливо же было слышно только одно слово: «Извращенец!» Но это на садиста–физкультурника не действовало. Костюм. Кроссовки. Наручники. И полтора километра вместо двух в честь воскресенья.
