Когда мать постучала в дверь его комнаты и Жером проснулся, он, к собственному удивлению, не ощущал никакого похмелья. «Не знаю, во сколько ты пришел, – сказала мама через дверь, – но я приготовила pancakes[45], может быть, ты проголодался». Было начало двенадцатого, солнечный день. «Sounds great»[46], – ответил Жером. Предпоследнее сообщение от Марлен было таким: «Всё равно был классный вечер. Хотя под конец мне и стало плохо». А последнее пришло всего полчаса назад: «Я чувствую себя на удивление хорошо. Как после хорошего К. Может быть, проблемы с желудком были от пива в „Эразмусе“?» Жерому понравилось, что сообщения от Марлен были похожи на сообщения от друга, с которым он уже много лет ходит по барам. Они были уютными. Сообщения от Тани Арнхайм были более требовательными, хотя их стиль в последнее время изменился. Появилась какая-то осторожность. В сообщениях Тани больше не было ничего такого, что Жером раньше ощущал как шелест, как парение, они стали носителями вежливой и деловой информации. Наверное, это нормально, когда двое долго вместе. У них либо ожесточаются накопившиеся конфликты, либо они любой ценой избегают всех двусмысленных тонов. Он ел pancakes, к которым мама подала шкворчащий бекон, и раздумывал над формулировками имейла Тане. В честном письме Жером должен был бы упомянуть Марлен, но этого он сейчас не хотел. Нечестное письмо Таня опять сразу опознает. Жером решил пока ничего не писать. Его мать, которая давно позавтракала и теперь пила крепкий черный чай, рассказала, что в последнее время любит читать книги об экономике. Жером не помнил такого времени, когда мать не любила читать книги об экономике. Наверное, ее никогда не отпускало воспоминание о том, что она не стала писать докторскую диссертацию на кафедре макроэкономики в Уорике, хотя такая возможность была у нее с марта 1975-го по январь 1976-го. Мать сказала, что после знакомства с Юргеном Каспером, а особенно в
Гостиничный номер Марлен немного разочаровал Жерома. Душновато, слишком мягкая кровать, был слышен шум с улицы, это придает номеру южноевропейский колорит, но наверняка мешает спать. Жером сделал Марлен куни, перед этим они какое-то время целовались и потом медленно разделись друг перед другом. Жерому было интересно, сможет ли он полизать ее или ему станет противно. В результате ему понравилось. Он помогал себе указательным пальцем левой руки, и Марлен давала понять, что ей нравится. Как и все женщины в последнее время, она подавала достаточно ясные сигналы. Жером мог ориентироваться на ее реакцию, и основную часть времени он не думал о своих действиях, а полностью концентрировался на моменте, на своем языке, своем пальце и тихих звуках, возникавших при этом. Наверное, теперь, в тридцать пять, секс утратил всю таинственность и поэтому стал наконец безоблачно-приятным и спокойным, освобождающим и прекрасным, но в то же время как бы необязательным, безличным и равнодушным. Если в его бунгало в Майнтале Марлен определяла ход, темп и позиции, то в этой посредственной лиссабонской гостинице уже Жером контролировал процесс. Во всём была такая глубокая естественность, будто это не был всего лишь второй раз. Приглашение от Марлен тоже показалось совершенно естественным. Ранним вечером она написала, что хочет увидеться с ним в ее номере, и назвала промежуток времени длительностью в девяносто минут. Это упростило задачу Жерома. Она пошла на риск, она озвучила приглашение, а он просто реагировал. Они закончили половой акт примерно через сорок минут, он лежал на ней, какое-то время они возбужденно дышали друг другу в лицо, потом поцеловались. Всё получилось, всё было хорошо.
«Yes, yes, – сказала Марлен чуть позже, уже наполовину накрывшись простыней, и добавила: – Работает».
«Как ты интересно выразилась», – ответил Жером. Он подбил подушку, чтобы лечь повыше.
«Не хочешь посмотреть телевизор?» – спросила Марлен. Какое-то время они смотрели португальское телевидение, держась за руки, прежде чем Жером спустя ровно восемьдесят пять минут покинул номер.
Его мать, прочитавшая за день на своем планшете массу статей о безусловном базовом доходе, наверняка подумала, что Жером вернулся с очередной долгой прогулки. «Кажется, у тебя хорошее настроение», – сказала она по-немецки.
«Да, мне нравится тут. Я начинаю действительно любить Лиссабон».
«There you go. We’re not that different!»
«You know that no boy in the world wants his mother to say so».
