Сначала эта парадоксальная ситуация казалась ей безвыходным лабиринтом. Но потом она поняла: настоящий учитель должен раскрыть такую глубину, которую смогут воспринять дети, и при этом не отпугнуть, а зародить внутри созревающих сознаний интерес к стихам, рассказам, романам, сделать так, чтобы через годы повзрослевшие люди захотели к ним вернуться. Вернуться и совсем по-другому взглянуть на известных героев, хрестоматийные сюжеты, открыть для себя что-то удивительно важное, и, возможно, измениться самим.
Взявшийся за эту задачу преподаватель должен был не растерять собственную глубину понимания литературы и при этом очень терпеливо и аккуратно прививать её своим ученикам маленькими дозами, чтобы не вызвать отторжения ещё не прочувствованных и не осмысленных впечатлений.
Постепенно Аня начинала понимать всю жертвенность этой непростой, благородной работы и одновременно свою неготовность к этому постоянному подвигу. Из-за своей подвижной психики и взрывной чувственности она не сумеет проявить самоотверженного терпения, а значит, испортит не только свою профессиональную карьеру, но и не даст ученикам возможности развиться в будущем.
И тогда для многих, даже очень неглупых людей Достоевский, Гончаров, Набоков останутся только известными фамилиями, а художественная литература наивно покажется бесполезной выдумкой. И читая исключительно нон-фикшн, они не заметят, что ни одна нация без великой литературы, живописи, музыки просто не способна создать атомную энергетику, построить самолёты или полететь в космос.
Эти мысли подталкивали её к поиску какой-то другой профессии, но про журналистику она всерьёз никогда не думала, хотя на их факультете было и такое отделение.
Всё изменилось с появлением Кирилла Эдуардовича. Ане вдруг показалось, что журналистика может не только информировать и пропагандировать, но и советовать, учить, помогать в решении проблем. Это впечатление проникало в неё вместе с его словами, улыбкой, походкой, жестами, манерой одеваться. Её чувство, как живая материя, постепенно формирующаяся от простых клеток к более сложным системам, развивалось от обыкновенного женского любопытства к стремлению меняться рядом с этим мужчиной.
Через три дня Кирилл Эдуардович подъехал к университету в девять часов вечера. В его итальянской сумке лежала литровая бутылка приличного виски, которую он собирался передать охраннику не раньше завтрашнего утра, небольшая бутылка коньяка и несколько бутербродов.
Кирилл Эдуардович нажал кнопку дверного звонка и по тому, как быстро открылась дверь, догадался, что его с нетерпением ждали. Охранник впустил Кирилла Эдуардовича, но в его лице опять были заметны сомнения, грозившие сорвать всю авантюрно-романтическую ночь. И тогда Кирилл Эдуардович быстро достал из бумажника две пятитысячные купюры и протянул их парню. Тот посмотрел на деньги, сглотнул, взял хрустящие бумажки, аккуратно сложил пополам и убрал в карман.
– Я очень рассчитываю на вашу порядочность.
Запирать преподавателя на ночь в пустом здании он всё-таки не решился, и Кирилл Эдуардович сам закрыл за ним дверь. Вернулся к сторожевой будке, положил ключи на стол и улыбнулся: впервые за последние двадцать лет он снова оказался один на один со своим универом.
Обещая охраннику переночевать в одиночестве, Кирилл Эдуардович немного лукавил, потому что рассчитывал повстречаться со многими прежними обитателями этого студенческого дома. Непонятно было, чем могли закончиться все эти непредсказуемые встречи, во всяком случае для его собственной психики, но отступать от эксперимента Кирилл Эдуардович не собирался. Он открыл сумку и достал из неё коньяк. Не то чтобы сильно хотелось выпить, но погружение в свою юность, хмельную не только от напитков, требовало соответствующего настроения.
Кирилл Эдуардович снял с блестящего термоса, в котором плескался горячий чай, металлический колпачок, перевернул и превратил его в походную рюмку. Плеснул совсем немного коньяка. Медленно выпил. Зря волнуется секьюрити: он не сделает ничего плохого любимой альма-матер, просто постарается прожить эту ночь по своим правилам.
Засунув руки в карманы джинсов, Кирилл Эдуардович прошелся по первому этажу. В закрытом гардеробе, как призраки, висели на крючках два забытых кем-то пальто. Раньше студенты подрабатывали не только охранниками, но и гардеробщиками, одним из которых был Женя, тот самый, который случайно угостился преподавательским лещом. Иногда Женя оставался ночевать в гардеробе и, если их смены совпадали, они могли до утра говорить о французской поэзии, цитировать Верлена и Рембо, вспоминать строчки испанца Гарсиа Лорки, восхищаться Гумилёвым и Ходасевичем, которые только что воскресли после десятилетий цензурного забвения.
Кирилл Эдуардович вернулся в дежурку, открыл стеклянную дверку, за которой на гвоздиках висели ключи от всех помещений. Он долго вглядывался в подписи под ключами, потом выбрал две связки и положил их в карман.