Она замолчала, и руки опустились на колени. Тонкие пальцы вцепились в гребень.
– Я ведь его убила? Да?
Кома, завороженный песней, тряхнул головой, отгоняя наваждение.
– Кого?
– Того… который… – Она взмахнула рукой, показывая замах кинжальчиком.
– Да. И правильно сделали.
Судорожно вздохнула, низко наклонила голову, отчего волосы загородили её лицо. Плечи дрогнули, а Кома отчётливо различил всхлип. Проходящий забери его с потрохами, это Оскольд утешать умеет, а он…
Что нужно плачущей женщине? Плечо, куда можно поплакать. Оно же как-то и легче будет. Вот только обнимать именно эту женщину совершенно не хотелось… Нет, хотелось! Да так, что мышцы сводило судорогой, свет мерк в глазах, но тогда уже пиши пропало.
И всё же он поднялся, подошёл ближе, перевёл дух и присел рядом. Прикоснулся к локтю. Гленна подняла на него совершенно сухие глаза. Только нижняя губа слегка подрагивала, словно у ребёнка. Так бывало у племянника Кома, Веста, когда ему что-то запрещали, и у дядьки не оставалось никаких сих ему запретить. Так и сейчас.
Гленна же моргнула и резко отвернулась.
– Это был первый?
Она только несколько раз кивнула.
– С первым так всегда, но вы хорошо держитесь. У кого-то желудок выворачивает.
– Это… обнадёживает.
Нет уж. Кома коснулся пальцами её подбородка и развернул к себе лицом.
– Нисколько, но вы должны помнить, что иначе он мог с вами сделать.
– Ах да. Как я могла об этом забыть.
Проще было бы, если бы она заплакала. Что делать с женщиной, которая даже заплакать не может?
– Забудьте. Не стоит этого помнить.
– Некоторые вещи сложно… забыть. Невозможно.
Сколько же моментов сам Кома был рад стереть из памяти.
– Зато можно не вспоминать. Подумать о чём-то другом.
– О чём вы думаете?
– Сейчас?
Палец помимо воли стал плавно гладить по её щеке. Казалось, Гленна этого не замечала.
– Да.
– Сейчас мне сложно думать.
– И это тоже помогает?
Кто из них первый потянулся вперёд? Какая разница. Они словно упали друг в друга, столкнулись, и безумие вскружило голову, вытесняя остатки благоразумия. Что он творит? Его тот же Альг подвесит за причинное место, охранничка такого-то. А следом всякая разумная мысль выветрилась из его головы.
У неё был потрясающий запах. Кома всегда раздражали людские запахи ― пот, пиво, навоз, немытое годами тело. Легче становилось на севере, где все свои. Вот и Гленна казалась своей. От неё пахло осенью, листвой и влажной землёй, последними цветами осени ― Посветками. Маленькие такие белые цветочки, поднимающиеся из прелой листвы перед первым снегом. А губы её были мягкие, тёплые и такие отчаянно требовательные.
Кома подхватил женщину и усадил себе на колени. Ох, если бы она начала сопротивляться, или ещё как-то дала понять, что не потерпит такого обращения. Но она доверчиво положила ладони ему на плечо и так восхитительно дышала. Руками он потянул подол платья вверх и коснулся тёплой кожи.
Потребовалось собрать волю в кулак, но прежде… коснуться губами этой самой родинки на шее. Гленна откинула голову назад открываясь. Можно лишиться разума, просто смотря на неё. Кома провёл пальцами по тонкой шее в скромному вороту платья, прошёлся по его краю и всё же опустил руку отстранившись. Гленна, открыв глаза, внимательно посмотрела. Немного растерянно, словно ребёнок, которому показали медовый пряник, поманили, а потом отняли.
– Скажи нет. Ударь меня. Укуси. Сделай хоть что-нибудь, иначе…
– Иначе что?
– Я за себя не ручаюсь, – он крепче сжал её бедро и провёл ладонью выше.
Она коротко вздохнула и прижалась теснее. Обняла за шею, вцепившись пальцами в волосы.
– Не ручайся. Я разрешаю.
– Ты сведёшь меня с ума, женщина.
Кажется, он всё же сошёл с ума и утром на него обрушится вся кара неба и земли.