Бейтрин слыл родом из глубокой древности. Поговаривали, что на изломе Зимы, в самую длинную и самую стылую пору духи приходят из Преисподней и забирают любого, кто сунет нос из дома. Вся семья собиралась у очага. Они рассказывали друг другу байки, а то и какую-нибудь страшную историю. Со временем страх превратили в праздник. Еду готовили загодя, порой с самого лета. На столе обязательно должны были стоять какое-нибудь мясо и сладости. Обменивались подарками, поздравлениями. И как-то позабыли, что именно в эту ночь древнее зло поднимает голову. Когда Аника напоминала Альгару об этом, то тот лишь посмеивался: самое древнее и самое злое зло вхоже в людские дома чаще, чем кто-либо мог представить.
Едва первый луч солнца коснулся заснеженного леса, а петух со двора расправил пёстрые крылья и пропел свою утреннюю песню, дом наполнился звуками и запахами. Альгар, повёдший эту ночь в полусне-полуяви, с интересом наблюдал из окна, как Вест гоняет по двору курей, которым надлежало в этот праздник занять почётное место в центре стола. Те же, словно кокетки, ускользали прямиком из-под рук мальчики. Вест, словно неловкий медвежонок, плюхался в снег, но тут же, поправив шапку, поднимался и бросался вперёд.
Умывшись и одевшись, Альгар отправился на звук младенческого плача. Глафира, немного сонная, но уже одетая, сидела у себя в комнате и укачивала младенца. Второй, её собственный сын, уже сладко спал в колыбели.
– Я смотрю, они совсем тебя замучили, – сказал Альгар, притворяя за собой дверь.
Глаша бросила на него недовольный взгляд.
– Этот твой подарочек, братец, что мартовский кот. Сразу видно – лорд. То ему пелёнки жмут, то платочек сбился, то ещё какая хворь.
Альгар подошёл ближе и коснулся лба мальчика рукой. Тот замолчал, похлопал огромными глазами, да и уснул. Детей успокоить было проще – их разум чист, что слеза.
– Приходящий, благослови тебя, – вздохнула Глаша и аккуратно положила ребёнка в колыбель.
– Нам надо поговорить.
– Здесь? – она с опаской оглянулась на детей.
– Они не проснутся, – усмехнулся Альгар. – Во-первых, по поводу этого мальчика. Если он доставляет слишком много беспокойства, я найду достойную семью.
Глафира поразмыслила немного, разглядывая личико спокойно спящего младенца.
– Не надо. Пока ему нужно только молоко, чистые пелёнки, да место, где спать. Это я так, ворчу. Рук у нас вона сколько – есть кому подержать. Но когда он подрастёт…
– Тогда он займёт место своего деда. У него больше нет живых родственников, посему я стану его опекуном. Король одобрил такой шаг.
Кажется, Глаша вздохнула с облегчением. Она подняла голову и впервые улыбнулась.
– Ну раз одобрил, значит, надо подумать об имянаречении. Проведём церемонию после Бейтрина, что скажешь?
– Добро. Во-вторых, Вест.
Улыбка погасла. Глаша нахмурилась и отвернулась, пряча взгляд.
– Кома рассказал?
– У меня свои глаза есть, – Альгар присел рядом и взял её руки в свои. – Случай или судьба приведут его в Священную рощу. Сейчас он юн, но что если ему будет двадцать? Тридцать?
– Разве я могу вернуться? – голос Глаши дрожал. Едва-едва, но даже этого было достаточно, чтобы понять – она боится.
Глафира сбежала вместе с воеводой своего отца, вышла за него замуж, и они счастливо прожили без малого десять лет. И прожили бы ещё больше, если бы Бажен не погиб в самом начале мятежа. Как и полагается, ушёл брат смертью воина, но рана от потери не затянулась и по сей день. Однако [[Белун Топчий]] не забыл свою дочь, хоть и был разгневан её необдуманным поступком.
– Твой отец прислал письмо. Он готов принять тебя обратно. Вместе с детьми, – Альгар достал письмо из кармана и вложил его в руки Глафиры.
– Ты гонишь нас? – с обидой спросила она.
– Никогда. Мой дом – твой дом. Мой хлеб – твой хлеб, сестра. Но я начинаю понимать, что кроме нашей семьи есть ещё и другая. Та, что дала жизнь. Та семья, чья кровь течёт в твоих жилах. От неё не отмахнёшься пустым словом. Её не забудешь, как прошлогодний снег. Твой отец всё ещё помнит тебя и не отрекался. А Весту следует быть среди своих, дабы позже, когда он вырастет, не случилось беды.
– А как же быть с Кома? Он тоже… может вернуться?
– Белун ничего не писал про него. Да и захочет ли Кома вернуться?
Глаша прижала письмо к сердцу и вытерла выступившие слёзы.
– Он слишком горд, чтобы вернуться. И слишком совестливый, чтобы просить прощения. Считает, что не заслужил его. Вон, даже имя себе другое выбрал. Я могу написать отцу?
Альгар сжал руку Глаши и ободрительно улыбнулся.
– Можешь. Я дам гонца.
.
Эрия всегда любила Бейтрин. Шумную возню вокруг ещё ненакрытого стола, запахи, идущие с кухни, суетливую кутерьму и груды подарков, свежий запах ели и то тепло, что может быть только дома. Раат не был её домом. Не был он и пристанищем друзей. Впрочем, и тюрьмой он тоже не был.