Альгар на мгновение застыл, а затем тоже рассмеялся, да так, что медведь недовольно фыркнул. Он явно хотел ответить, но становиться человеком не собирался. Всё-таки зима, а стоять голышом посреди леса никому не хотелось бы.
Незаметно ярость отступила, и в голове стало тихо. Значит, можно возвращаться. Альгар поклонился Пряхе, коснувшись ладонью земли.
– Благодарю за помощь.
Та повела плечом и кивнула.
– Свидимся ещё, Змей.
Они вышли к кромке леса, где на пне лежала мужская одежда. Медведь отряхнулся и, кувыркнувшись, стал человеком. Кома зябко поёжился и принялся одеваться.
– У тебя много вопросов, – сказал Альгар.
– А у тебя есть ответы, но ты не станешь отвечать.
– А оно надо?
Полностью одетый Кома закрепил пряжку плаща и одёрнул кафтан.
– Змей? – осторожно спросил он.
– Змей, – подтвердил Альгар. – Как видишь, всё не так просто.
– Я знаю легенду. И сколько в ней правды?
– Столько же, сколько и лжи. Я не помню.
Кома подёргал себя за бороду и мотнул головой.
– О каком желании говорила эта женщина?
– Пряха может исполнить желание человека, но его он должен озвучить сам.
Они двинулись к городу. Альгар молчал долго. Он то уже знал и что за желание, и как оно исполнилось, но посчитал, что Кома должен об этом узнать сам.
Но брата мучил другой вопрос. Змей – древнее, страшное существо. Альгар мог и дальше держать это в секрете, но не лгать. Лгать брату – худшее прегрешение. Он начал свой рассказ с самого начала. И чем ближе был город, тем мрачнее становился Кома. Они остановились у частокола и долго молчали, смотря, как солнце заходит за еловые пики леса.
– Ты мой брат. Я знаю тебя много лет. Иного знания мне и не требуется.
Кома всегда говорил только то, что считал верным. Ему в равной степени были чужды ложь и подобострастие. Альгар несколько мгновений рассматривал протянутую руку, прежде чем скрепить слова рукопожатием.
– Эту ночь я хочу провести подле сестры, – сказал он, направляясь в город.
Кома поцеловал Анику в лоб, прошептал ей несколько слов и ушёл, забрав Гленну. Румп сжал плечо Альгара и заглянул в глаза, ища опасность. Удостоверившись, что эта ночь пройдёт тихо, он тоже вышел. Вслед за ним комнату покинули и остальные. Только Эрия осталась на лавке в углу. Она уснула сразу после заката и тихо посапывала, завернувшись в тёплое шерстяное одеяло, да Оскольд постанывал на кровати.
Альгар рассказывал Анике о прошлом. Обо всём том, что не решался рассказать раньше. О своих надеждах, желаниях, о том, как ему её будет не хватать, и о том, как он устал провожать друзей к предкам. О будущем он тоже говорил. О страхе быть запертым, и о Пряхе, что обещала ему долгожданное освобождение. А перед глазами стояла испуганная девочка, что потом выросла в красивую женщину, перед которой склонялись и короли, и султаны. Другие будут приходить и уходить, но только Аника останется навсегда первой и единственной.
– Как же я без тебя, сестрёнка? Кто охолонит меня теперь?
Он целовал холодные пальцы, ласково гладил по голове, звал, но только когда робкий рассвет пробился сквозь сдвинутые ставни, осознал: дальше он пойдёт в одиночестве.
– Ани…
Все эти годы, а прошло их без малого восемь десятков, он не замечал, как склоняется спина его сёстры, как косы покрываются инеем седины, как морщины прокладывают свои глубокие борозды на родном лице.
К чему бессмертие, если его не с кем разделить?
Зашевелился Оскольд, открыл глаза. Пошатываясь, он подошёл к Альгару и опустился рядом на скамью. Лицо брата было красноватым, но огонь не изувечил его. Куда больше досталось телу.
– Эх, братуша, – просипел он.
– Что мне делать Оси?
Брат склонился и поцеловал Анику в лоб, пригладил гладкие волосы.
– Жить, – ответил он. – Как жила она: уверенно, дыша полной грудью. Она не спрашивала: «Что делать?». Она делала.
Завозилась Эрия, высунула взлохмаченную голову из-под одеяла и рассеянно посмотрела на Альгара. Слышала ли она его исповедь? Какая разница.
А Эрия слышала. Не всё. И даже то, что достигло её уха, не понимала. И ей бы радоваться, что месть свершилась. Что человек, причинивший ей страдания – страдает так же. Но не такой ценой.
Сочувствие – вот то чувство, поселившееся внутри. Оно, словно маленький ребёнок, молило её сердце если не о прощении, то хотя бы о понимании.
Плотник, получив лично от герцога несколько монет, сколотил гроб. Трое мужиков с тоской смотрели на кладбище и неуверенно сжимали в руках черенки лопат. Оно и понятно, мёрзлую землю копать тяжко. Их опасения развеял Румп. Маг, казалось, постаревший за эту ночь ещё больше, лишь взмахнул рукой, и земля сама расступилась, открывая чёрную утробу могилы.
Оскольд порывался нести гроб, но его пыл тут же остудили – тот едва стоял на ногах. Потому в последнюю дорогу сестру несли Альгар и Кома.