Плакала Глафира, прижимая к себе Веста. Хлюпала носом Даниэла и рядом с ней утирал рукавом глаза Оскольд. Нахмурил брови Кома, сжимая пальцы на рукояти топора. Обнимала себя леди Гленна. А Эрия… она не могла плакать, но ей действительно было больно. Пусть старушку она знала всего несколько недель. Пусть она была сестрой врага, но в мире, котором они живут, давно всё смешалось. Больше не было правильного и неправильного. Не осталось врагов и друзей.
Только сожаление.
Зачем старуха ей это сказала? Что она знала, и о чём умолчала? Теперь никто не узнает.
Подошёл жрец. Сухо и обыденно проговорил заупокойную. Эрия поморщилась – служитель Триединых даже не старался. Ему бросили несколько монет и отослали прочь.
Гроб опустили в могилу. Альгар подошёл к самому краю. Заговорил и каждое его слово падало, словно камень.
– Мой дом – твой дом. Мой хлеб – твой хлеб, сестра. Придёт время, и мы соберёмся у стола, и будем вкушать вино и мясо, а огонь согреет наши сердца. Придёт день, и мы воспрянем из пучины мрака и холода. Каждый как один, но вместе едины. Жёны наши и мужья, дети наши, все мы здесь были, есть и будем. Вот кровь, свидетель моих слов!
Он выхватил из ножен на поясе кинжал и полоснул себя по руке. Кровь пролилась на землю.
– Те, кто с нами, и те, кто ушли к Предкам, мы помним всех, и каждый в наших сердцах, – прохрипел Оскольд и также рассёк ладонь.
– Будь ты человек или зверь, у огня нашего найдётся тебе место. Мой дом – твой дом, сестра. Приходящий свидетель, – кровь Кома оросила могилу.
– Навеки сестра наша. Как было раньше, так и будет впредь. Единой крови, не в жизни, так в смерти, – Глафира порезала ладонь, даже не поморщившись.
Все умолкли, смотря в чёрный провал в земле.
– И все мы соединимся в Хаосе, и единым потоком возродимся вновь, – дрогнувшим голосом закончил Румп и поднял руки. Тотчас же из глубины могилы поднялся столб пламени. Все отшатнулись. Плавился снег, и, казалось, сама земля обращается пеплом. Но продлилось всё недолго. Румп опустил руки, и вместе с ним унялся огонь, а земля сомкнулась.
– Едины при жизни, станем едины и после смерти, – прошептал маг, словно жених, произносящий клятву на камне в день своей свадьбы.
Они пошли в сторону старостеново дома, только Альгар остался стоять у могилы, опустив голову. Эрия обернулась, пытаясь рассмотреть на бледном лице хоть что-то. Ей впервые стало его жаль. И это чувство пугало.
.
В сарае было тепло. Кудахтали куры, обеспокоенно мычала корова, в дальнем углу недовольно блеяла коза. Для убивца освободили угол.
Она обнимала его голову и прижимала к своему плечу. Его рыжие, спутанные пряди торчали во все стороны. Её, чёрные, блестящие, спадали ему на грудь, словно защищая.
– Ты смог остановиться, – прошептала Айне.
– А он нет, – также тихо ответил Альгар.
– Он не ты. Он не борется с собой всю жизнь.
– Я тоже не боролся с этим большую часть жизни.
Она подняла свои огромные, в полутьме так и вовсе бездонные глаза. Айне не плакала. Она вообще редко это делала.
– Она была моей дочерью.
– А она была моей сестрой.
Альгар всегда ею восхищался. Айне отринула своё предназначение, стать ригхской ведьмой, пройти посвящение и уйти от мирской жизни, преодолела море, смогла прельстить одного из магов ордена Муаров, о которых ходила шутка, что в штанах у них пусто, сумела пережить потерю дочери и вот теперь…
– Ты давно могла освободить его. Почему не стала?
– Мир жаждет равновесия. Жизнь за жизнь. Смерть за смерть. Ты не остановишься, а он не будет молить о прощении, – Айне опустила глаза, не желая, чтобы Альгар видел её слёз. – Иногда я вижу будущее. То одну ниточку, то другую. До вчерашнего дня они все были белыми, безликими, а теперь налились серебром. Они пришли в движение и сплетаются, образуя канву, но смысл её от меня ускользает. Лишь одно я могу тебе сказать…
Она вскинула голову и упрямо посмотрела на Альгара.
– Если я пощажу его?
Медленный кивок и тихая мелодия монеток рассыпалась по сараю.
Альгар усмехнулся: то ли своему внутреннему голосу, то ли самой ведьме.