Мы все замолчали, немного опущенные словами Гынсока. Выходило так, что мы все ничего больше не умеем. И сразу же во мне взыграло что-то, не противоречие, нет, а сродненность моих умозаключений с установками Гынсока. Я тоже хотела вот так же прямо и уверенно заявлять, что хочу, а чего не хочу, пусть это даже идёт в разрез с общепринятыми нормами. Я тоже не хочу ещё очень долго заводить детей, хотя бы потому, что как и Гынсок, я считаю себя способной и на что-то другое тоже. Я вижу для себя всё определеннее призвание, связанное с борьбой, и не буду отказываться от него. Сынён очнулась от задумчивости первой, разбавив тишину:
— А я, кстати, стараниями Гынсока получила роль, — она положила благодарную ладонь ему на плечо.
— Неужели? — хлопнула в ладоши Чжихё. — Главную?
— Нет, второстепенную, но она будет самой крупной в моей истории. Съёмки начнутся на следующей неделе. Главных героев будут играть ого-го какие звёзды! И я встречусь с ними на съёмочной площадке. Да, милый? — влюбленно заглянула она в глаза Гынсоку. Тот дёрнул носом, тряхнув пальцами:
— Посредственные однодневки. Через год-два придут другие, снимутся в таком же успешном проекте, который сделал имена нынешних звёзд, и подвинут конкурентов. А кто создаёт успешные проекты?
— Ты, милый, — расплылась Сынён от удовольствия. Ей всегда нравилось ощущать, что она встречается с кем-то значимым, с кем-то, о ком кто-то может мечтать, из-за кого могут завидовать. С кем-то, чьи деньги или мозги восхищают людей. Я наоборот чувствовала себя неуютно с такими парнями, как с Чжунэ поначалу. У него целое состояние, а я дворовая девочка, и мне совсем не весело быть никем по сравнению с заметной личностью.
— Ну, не только я, — не то поскромничал, не то действительно не брал на себя слишком много Гынсок. — Есть ряд талантливых создателей, людей с идеями, которые сделают из говна конфету. Я не люблю работать с бездарностями. Знаешь, почему меня не любят в сообществе кинематографистов? Да и в литературном тоже. Потому что я никому не лижу задницу, Сынён. — Гынсок развернулся ко всем, вновь зажегшись очередной речью, которую хотел донести как можно большим слушателям. — Я никому не говорю, да, ты крут или одарён, если вижу, что работа — дрянь, я не боюсь обидеть, я говорю правду. А они там все, в своих союзах, группах и комиссиях, обществах специалистов и собраниях, лицемерно заискивают друг перед другом, набирают голоса не своим гением, а солидарностью, кумовством, мол, я похвалю твоё, а ты моё похвали. Так там всё и строится! Во всех этих объединениях нет и одного процента людей с гениальной жилой, таланту не нужна толпа единомышленников для работы, талант всегда в стороне, один, бьётся над искусством и вымучивает его, а не бегает за советами, не подстраивается под вкусы подхалимов. Ох, как же они меня там все ненавидят, — улыбнулся с кривизной Гынсок. Он как-то неподражаемо и неповторимо это делал, с коварством злоумышленника и отеческой иронией Создателя. Ему доставляло удовольствие бесить неких людей, о которых он подумал — это не вызывало сомнений. — Я был самым молодым лауреатом десять лет назад, и они не хотели меня принимать, не хотели давать наград, они не могли и помыслить, что я, не поручкавшись с ними всеми, не заверив их в своём почтении к их работам, могу чего-то стоить, не оценённый ими! Плевал я на кучку этих зазнаек, меня выбрали люди. Мой роман побил по популярности все их книги вместе взятые, и обо мне — на минуточку — написал «Нью-Йоркер», а это даже в Америке первосортный понт для писателя.
— Согласен с тобой насчёт подхалимов, объединяющихся в организации, — кивнул Намджун. Он был лет на пять моложе Гынсока, и испытывал к тому уважение, это было заметно. Намджун с удовольствием с ним вступал в диалог при встрече, и не скрывал, что слушает собеседника с огромным интересом. — В бизнесе такая же катавасия.
— Да это везде так, — махнул рукой Гынсок. — Люди должны общаться друг с другом, потому что приятны друг другу, потому что находят в ком-то что-то достойное, человеческое, близкое, а как на деле? Всё решает выгода, необходимость, польза. Проклятая толпа… дураки быстро находят общий язык, потому что путь до мозга короткий — одна прямая извилина, стекаются в народные массы и потом орут о правоте большинства… И вы что-то затираете мне о детях? Я знаю, в каком дерьме мы живём. Добровольно окунать в него творение своего… — Гынсок ухмыльнулся, замешкавшись над заменой неприличного приличным, — своей жизнедеятельности? Смешно. И пошло.
— Да, я понимаю тебя, — кивал дальше Намджун, — но, что поделать, у всех своя судьба.
— И мало у кого она беззаботна и легка.
— Ты сам всего добился? Без протежирования?
