«Он слышит шум проходящего поезда. По ночам он мечтает о дальних странствиях… на жизненном пути ему помогали многие… отец, который вынужден пойти работать, не окончив шестого класса… заботливая мать-квакерша, страстная поборница мира… прекрасная учительница… замечательный футбольный тренер… мужественная жена… преданные дети… обеспечить ему успех на избранном им политическом поприще помогали сперва десятки, потом сотни, потом тысячи и, наконец, миллионы людей. И вот сегодня он стоит перед вами, выдвинутый кандидатом в президенты Соединенных Штатов. Теперь вам понятно, почему я так глубоко верю в американскую мечту… помогите же мне сделать ее реальностью для миллионов людей — всех тех, для кого сегодня это всего лишь несбыточная мечта… Американцы, сограждане мои, долгая темная ночь, спустившаяся на Америку, скоро кончится… пора вам покинуть долину отчаяния и взойти на вершину горы (тут явственно слышится страстный возглас Мартина Лютера Кинга в последней его проповеди: „Я взошел на вершину горы — я видел вершину“. Нет, у Никсона не было стыда и не было страха, а каких демонов будил он!..). На вершину горы, чтобы мы смогли увидеть славную зарю нового дня Америки, новую зарю свободы и мира на земном шаре…»
Он кончил, и кто измерит добро и зло, силу и слабость, искренность и лицемерие его слов? Вверх взмыли воздушные шарики — их выпустили целый ящик (33 цента за штуку), — раздались крики ликования и аплодисменты, заиграл оркестр, и Никсон с семейством выглядели очень счастливыми, и Агню с семейством выглядели ошеломленными и очень счастливыми, и вот уже стали смолкать аплодисменты, не слишком громкие, не слишком тихие аплодисменты, награждавшие Ричарда Никсона за его высшее достижение на поприще ораторского искусства. А тем временем в Майами, в шести милях от зала, где проходил съезд, в районе между Пятьдесят четвертой и Семьдесят девятой улицами и Седьмой и Двадцать седьмой авеню начались негритянские волнения, и трое убиты, а пятеро при смерти в результате перестрелки между полицейскими и снайперами; и пятьсот вооруженных национальных гвардейцев заняли позиции в ста городских кварталах; и со среды, когда все это началось, были арестованы сто пятьдесят черных; и губернатор Кэрк пошел с преподобным Абернети (тот сказал: «Я поведу вас»), чтобы урезонить взбунтовавшихся. А сегодня вечером в ответ на вопрос, как успокоить волнения, губернатор заявил: «Силой, любой силой, какая бы ни потребовалась». Это были первые крупные волнения в истории Майами.
К этому времени репортера отделяли от места событий 1500 миль, и он уже не мог описывать их как очевидец. Впрочем, в Чикаго предстояло то же самое. Быть может, Чикаго подскажет ему, на какую лошадку ставить в этих скачках, где призом будет самый высокий пост в стране. Ему вдруг пришло в голову, что разумный американский избиратель находится сейчас в положении бедного негра-южанина, который на протяжении последних пятидесяти лет вынужден был выбирать между расистом явно скверным и расистом, который, быть может, окажется не таким уж скверным. Хэмфри против Никсона!
Чикаго — великий американский город. Нью-Йорк — одна из столиц мира, а Лос-Анджелес — созвездие из пластмассы, Сан-Франциско — это светская дама, Бостон стал символом городского благоустройства, Филадельфия, Балтимор и Вашингтон мерцают, словно тусклые бриллианты, в смоге сверхгородов восточного побережья, а Нью-Орлеан ничем не примечателен, не считая французского квартала. Детройт — город одной промышленности, Питтсбург утратил свой золотой треугольник, Сент-Луис стал золоченой аркой корпораций, а в Канзас-Сити рано замирает жизнь. Государственные дотации нефтепромышленникам превратили Хьюстон и Даллас в шахматную доску, на которой ведется эта игра. Но Чикаго — великий американский город. Возможно, это последний из оставшихся великих городов Америки.
Если лицо Чикаго можно свести к широкому мясистому носу с раздутыми ноздрями, жадно втягивающими в себя вонь, миазмы, власть, удачный день, пухлую проститутку и красоту грязного доллара, то сторонники Юджина Маккарти, собравшиеся пятитысячной толпой в аэропорту Мидуэй, чтобы приветствовать сенатора в воскресенье 25 августа, все, казалось, были скроены по одному образцу, бесконечно повторяющемуся в каждом из этих довольно высоких худощавых молодых людей в костюмах в полоску, в роговых очках с бледными лицами, тонкими носами и (это было общим для всех) узкими ноздрями.