Многие чиновники, газетчики и частные лица — в силу своей принадлежности к общественным группировкам, которых вполне удовлетворяет status quo и тревожит любой намек на перемены, — полагают, что неукоснительное соблюдение буквы закона положит конец движению протеста и беспорядкам в стране. Склонные к одностороннему мышлению, они игнорируют вопиющую расовую дискриминацию, которая вопреки закону культивируется у нас на протяжении целого столетия. Они отмахиваются от обвинений участников антивоенных маршей, считающих, что война во Вьетнаме противозаконна и бесчеловечна. Они отказываются признать, что студенты, вступающие в конфликт с университетским руководством, вовсе не требуют для себя никаких привилегий. Студенты протестуют против сотрудничества университетов с военными кругами, несправедливого обращения с неграми, гонений на преподавателей, тесно связанных с прогрессивной общественностью. И обструкцию устраивают лишь в тех случаях, когда руководство оставляет без внимания их требования, выдвинутые в законном порядке, или же тянет волынку с ответом на эти требования.
В охране закона и общественного порядка заинтересованы все. Но коль скоро существуют несправедливые законы, а справедливые попираются, люди, отваживающиеся на борьбу против социальной несправедливости, непременно встретят широкую народную поддержку. Только так мы продвигались доныне по пути социального и политического прогресса. Декларация независимости провозглашает: если закон бессилен помочь народу, народ вправе восстать. И Линкольн подтвердил это.
Наши методы борьбы за восстановление справедливости навлекли на меня и моих единомышленников обвинения в том, что мы ставим себя выше закона, что мы сами решаем, каким законам подчиняться, а каким — нет. Я еще не встречал человека, который бы притязал на право выбирать для себя законы, — на это способен разве что какой-нибудь преступник, напрочь лишенный чувства ответственности за свои поступки. Те, кто становится на путь гражданского неповиновения, — в высшей степени ответственные люди: они сознательно нарушают чудовищно несправедливые, по их мнению, законы и готовы отвечать за все последствия, лишь бы привлечь внимание общественности к легализованным беззакониям и пресечь их. Правда, оказывая моральную и материальную поддержку молодым людям, которые сочли своим долгом отказаться воевать во Вьетнаме, я руководствовался несколько иными соображениями. Зная историю, читая сообщения в печати, я пришел к твердому убеждению, что война во Вьетнаме абсолютно противозаконна. Еще я верил, что выработанные нашим правительством и его союзниками на Нюрнбергском процессе принципы международного права, на основании которых немецкие и японские военные преступники были приговорены к смертной казни, распространяются и на американцев: если правительство отдает нам приказы, толкающие на преступления против мира и человечности, мы обязаны отказаться от выполнения таких приказов. Требовать для себя исключения — значит глумиться над правосудием. Я верю, что законы и постановления о воинской повинности недействительны в отношении несправедливых войн и что в конце концов наши суды согласятся с этим. Вот почему я считаю, что не только не преступал закона, но поддерживал его.
Консерваторы, реакционеры, даже некоторые из тех, кто причисляет себя к либералам, набрасываются на протестующих студентов, словно свора обезумевших псов. Они обзывают их отпетыми анархистами, готовыми крушить все подряд, начиная с университетов и кончая общественными устоями. Особенно подлыми, на мой взгляд, были провокационные подписи на фотоснимках вооруженных студентов-негров Корнелльского университета, откуда явствовало, что они захватили университетское здание с оружием в руках, хотя оружие им принесли друзья уже к самому концу сидячей забастовки, когда поползли слухи о возможном нападении на них белых студентов-консерваторов.
Почему же власти, пресса и обыватели стремятся очернить молодых радикалов? Многих людей постарше чуть ли не подбрасывает до потолка при одной только мысли, что, добиваясь установления общества справедливости, студенты тем самым посягают на их привилегии и чуть ли не личную безопасность. Их раздражает, что молодых людей не устраивает предназначенная им роль послушных подмастерьев. В глубине души они понимают — хотя не признаются в этом даже самим себе, — что молодыми радикалами движут самые высокие побуждения; однако им куда проще нападать на них под предлогом, будто те — враги рода человеческого.
В последнее время студенческие волнения возникали главным образом по одной и той же причине: студенты неоднократно, причем в самой вежливой форме, просили обсудить их предложения исправить то, что они считали несправедливым, а руководство или попросту отмахивалось от них, или же разводило канитель, увиливая от прямого ответа. И только когда студенты решались на крайние меры, вроде захвата учебных зданий, им удавалось привлечь на свою сторону однокашников и преподавателей и убедить руководство в серьезности своих требований.