После обеда, когда Анита возвращалась в офис, я писала письма семье и друзьям в Нейпервилле. Письма были похожи на мои летние дневники. Я чересчур подробно описывала изящные итальянские дома, пережившие землетрясение, местные рецепты, голубое небо, набережную. На самом деле я так боялась не найти дорогу к дому Аниты, что редко ходила на море. Когда я все-таки оказывалась с ним один на один, водная гладь казалась мне угрожающей, несмотря на отсутствие волн. Но вечера становились все прохладнее и возможностей насладиться пляжем оставалось все меньше и меньше. Следуя наказу Умберто, я не отваживалась ходить дальше Вилла Комунале. Только один раз я прошла достаточно, чтобы заметить, что исторический центр города выходил по большей части не к морю, а к портовым постройкам, и судоверфь, как стена, загораживала его от моря. Когда я рассказывала об этом при Аните, она повторила слова сына:
— Не ходи туда больше. Там все каморристы[12]. Это дурной район, понятно?
Я клала мелко исписанные листы бумаги в конверты с американскими адресами и старалась отправить их как можно скорее, пока не передумала. Для меня было очевидно, что я гораздо честнее в своих карандашных набросках, которые никому не показывала. Я рисовала свисающую с балкона связку чеснока, его нежную кожуру, похожую на оболочку привидения. Рисовала трещины на кухне, которые взбирались по стене, словно дикое растение. Рисовала, не зная, что рисую и что за история стоит за этими образами. Часто звонил телефон. Когда мы были одни дома, как правило, Анита, готовая ко всему, поднимала трубку. Если это был Даниеле, она слушала его какое-то время, презрительно фыркая, а потом отвечала, что он ничего не понял про любовь и не должен больше ей звонить. И клала трубку. Однажды позвонил Доменико. Из Америки звонили редко: международный тариф был ужасно дорогой. Как-то вечером позвонил ответственный из ассоциации по обмену, чтобы узнать, как у меня дела. Анита ответила, что все хорошо, даже отлично. По ее словам, у нас каждый день был наполнен культурными событиями, намекала на несуществующие образовательные поездки. Голос Аниты менялся, исчезал акцент, речь становилась более четкой и ясной, похожей на голоса актеров в телевизоре. Анита использовала более официальные и красивые слова, говорила как адвокат. Только сейчас я поняла, сколько в ее голосе было силы убеждения. Она, наверное, прекрасно выполняла свою работу по защите слабых и угнетенных.
Иногда телефон звонил, но Анита не двигалась с места.
— Не бери трубку. Это Даниеле. — У Аниты было какое-то шестое чувство, я в этом убедилась. — И зачем он все звонит?
— Может, хочет, чтобы ты его простила?
— Нет, — отвечала Анита, цокая языком. — Не думаю, что ему стыдно за свой поступок. Нет, ему нужно кое-что другое, этому эгоисту. Как ты думаешь, почему он мне сразу сообщил дату свадьбы и церковь, где пройдет венчание?
— Не знаю.
— Он хочет, чтобы я его спасла от этого брака, чтобы я пришла в церковь в последний момент, как в голливудском фильме. И со слезами на глазах, при всех умоляла бы его не совершать самую страшную ошибку в жизни. Только так, в его инфантильных представлениях, он может избежать брака с нелюбимой женщиной — если вмешаются внешние силы. Сам он такой поступок совершить не в состоянии.
— Думаешь?
— Да, дочка. Пусть мечтает! Это я должна его спасать? Да бог с ним! Все закончилось. Я больше не могу его любить, я физически не в состоянии это делать. Только при мысли о поцелуе с ним меня начинает подташнивать. Единственное, что он может для меня сделать, — это оставить в покое, дать мне спокойно оплакать завершение наших отношений и в одиночестве пережить траур… Без него, зато рядом с тремя моими детьми.
Только сейчас я заметила, что Анита с первого же дня называла меня дочкой. Я тоже хотела сказать ей что-нибудь важное, но от волнения не могла рта раскрыть.
Не знаю, какие фазы траура проходила Анита. Я даже не знаю, какие они бывают в принципе. Может, те же самые, что пережила моя мама после расставания с отцом. Так или иначе, день свадьбы Даниеле прошел спокойно, без всяких драм. Разве только Анита казалась теперь чуть более спокойной, может, потому что понимала: назад дороги нет.
