Ее мама ждала объяснений и спросила:
— Ну и как цветы, красивые?
— Сегодня вечером узнаем.
И действительно, на закате к ним пришел жених, злой, как черт, и рассказал будущим тестю и теще, какие условия поставила Анита перед его семьей. Анита слушала его молча.
Ответил Кармине отец Аниты:
— Если моя дочь сказала, что она развернется и уйдет, так и будет.
— Не сомневайтесь, что будет именно так и никто ее не остановит, — добавила мама. — Не зря мы называем ее американкой. Так что, Кармине, решай сам.
Через три дня Анита и Кармине обвенчались в полупустой церкви, и через полтора года родился Умберто.
Только когда я села в машину, чтобы вернуться домой, я спросила Аниту:
— Ты действительно оставила бы Кармине у алтаря?
— Да, я не блефовала. Я не смогла бы выйти за него замуж, если бы его семья продолжила с таким презрением ко мне относиться.
— Но разве ты не говорила, что, когда мы любим, приходится чем-то жертвовать?
— Я любила Кармине, но свою свободу я любила больше. — Анита не отводила взгляда от моста через ущелье, по которому тек ручей из ее детства. Как и в прошлый раз, у меня закружилась голова, но я не могла противиться желанию прижаться щекой к холодному стеклу и рассмотреть эту пропасть до самой ее глубины. Потом я повернулась к Аните:
— Тебя и правда называли американкой?
— Чистая правда.
— Почему ты мне раньше не говорила? — Я была немного уязвлена, хоть и сама не понимала, почему это так важно.
— И когда я должна была тебе сказать? — Анита на ощупь рылась в сумке в поисках сигарет, пока я не нашла пачку и не протянула ей. — Если ты хочешь знать кое-что важное, слушай. Я об этом даже Луизе не говорила.
Через общих знакомых Анита выяснила, что сразу после свадьбы Даниеле отвез свою жену в дешевый отель в Сорренто и там, в первую брачную ночь, бросил ее.
— Раньше я много страдала, я выплакала целое море слез, — произнесла Анита, взяв сигарету в рот. — С меня хватит. Сейчас я не плачу, сейчас я в бешенстве.
Впервые я видела Аниту в гневе. Значит ли это, что ее траур закончился? Или он только начался? Или — эта гипотеза казалась мне сомнительной — периоды траура не очерчены четкими линиями, а больше похожи на размытые тени от карандаша, накладывающиеся друг на друга?
В следующее воскресенье ближе к вечеру в дверь постучался Доменико, с упаковкой фиников в одной руке и бутылкой «Глена Гранта» в другой. Анита несколько официально познакомила нас, сняв трубку телефона, который начал покрякивать, как утка, медленно повернула ключ в замке и открыла гостиную.
Анита усадила нас с Доменико на диван, сама же изучала подарочную упаковку виски. Она радостно вскрикнула, увидев, что напиток почти восемнадцатилетней выдержки, и с энтузиазмом принялась открывать бутылку. На уроке греческого я узнала, что слово «энтузиазм» буквально означает «одержимый богом». Этим словом описывали состояние экстаза, в который, приняв дары просителя, входил Дельфийский оракул, чтобы предсказывать будущее.
— Значит, я не забыл, что ты любишь, — сказал Доменико глубоким голосом, но смотрел он на меня, словно хотел получить одобрение от меня, а не от Аниты.
— Как это мило с твоей стороны, Доменико! Выпьем прямо сейчас. — Сегодня Анита пустила в ход свой наиболее утонченный итальянский. Она достала из изысканно украшенного шкафа три граненых бокала. — Попробуй и ты на этот раз, Фрида.
— Ты никогда не пробовала виски? — спросил у меня Доменико.
— Ну она еще очень молода, — ответила за меня Анита, усаживаясь и наливая виски на палец в бокалы. — Всего шестнадцать лет исполнилось в начале июля, верно?
Я почувствовала, что им обоим неловко. Им легче разговаривать со мной, чем между собой, им нужен посредник, опора. Мне было несложно, хоть я и не понимала, почему так. Разве они не родственники? Разве они не знают друг друга всю жизнь? Разве Доменико не женат?
Доменико — невысокий, но крепкий мужчина, от которого исходило спокойствие. У него оказались густые кудрявые волосы, пронзительный взгляд, в котором чувствовалась какая-то боль. Он редко улыбался, не использовал лосьон после бритья, не носил ни золотых браслетов, ни часов. Он не задавал мне стандартные вопросы. Его вопросы заставляли задуматься и предполагали такие же нестандартные ответы. Он не спрашивал, хорошо ли мне в Кастелламмаре, не уточнял, нравится ли мне виски, которое я только что попробовала. Он спросил, на что виски похож.
— Не знаю, — отозвалась я. — От него больно, как будто пламя обожгло язык.
Доменико был немногословен, но у него низкий завораживающий голос, как у буддистов, читающих мантры. Моя мама все время слушала их на кухне. Голос Доменико было так приятно слушать, что я тоже задала ему вопрос:
— Кем ты работаешь?
— Я художник, — ответил Доменико и сделал глоток.
Анита добавила:
— Он пишет прекрасные картины маслом, пейзажи Кастелламмаре и иногда Граньяно.
— Да, в основном пейзажи. Горы, залив, закаты.
— Их можно увидеть в лучших галереях на соррентийском побережье. Они восхитительны.
— По крайней мере, на деньги от продажи пейзажей можно жить.
