Мы молча смотрели друг на друга. В этой толпе, в круговороте мыльных пузырей мы словно были одни. Я без стеснения изучала его лицо. Изящность вдовьего мыса, разрез глаз, пухлые губы в усмешке, выражения его лица, сменяющие друг друга в мерцающем свете. На самом деле я не знала, кто этот парень, может, он был опасен. Я не знала, увижу ли я его еще когда-нибудь. Но сейчас он все крепче сжимал мою талию, кончики его пальцев впились в мое тело, между ребер. Вместо того чтобы оттолкнуть его, я только сильнее прижималась к его груди, словно хотела стать его рубашкой из тончайшего белого хлопка. Хотела сделать так, чтобы наш танец вне времени и пространства длился как можно дольше.
Вдруг рядом со мной появился какой-то парень и пригласил потанцевать. Раффаэле набросился на него:
— Хочешь с ней замутить, да? Да?
Очарование момента исчезло.
Раффаэле взял меня за руку и повел к прозрачной двери. Мы вышли на широкую террасу. Холод и тишина привели меня в чувство. Перед нами расстилалась Вилла Комунале, а в двух шагах за ярко освещенными пальмами — море, черное, как лужа нефти. Я наклонилась вместе с Раффаэле над стеклянным парапетом, хрупким, как бокал шампанского. Под нами лежала улица, и от вереницы белых и красных огней у меня начала кружиться голова.
— Какой красивый дом, — заметила я.
— Стоит целое состояние. А хозяин — мой друг.
— Я поняла.
— Да что ты поняла? — бросил он в ночь. — Ты все еще думаешь, что я из Каморры?
— Честно говоря, я не знаю. А почему тебе это так важно?
— Потому что ты не такая, как все. Ты добрая.
Я не знала, как реагировать. Тяжелый от соли ветер бросал мне волосы в лицо, пряди то ласково поглаживали, то кололись, как сорняки. Внизу сигналила машина, ей гудели в ответ.
— Здесь слишком много людей, которые меня знают. Все со мной здороваются. Половина — мои друзья. А с другой половиной я дрался. — Раффаэле отвел взгляд от позолоченного огнями города и посмотрел на меня. — Но к тебе я не притронусь, ты должна мне верить. Я даже старух боюсь, представляешь.
Я рассмеялась:
— Да ладно.
— Честное слово. Знаешь этих старух в черном, у них еще лица в складках от морщин и сожалений? Они похожи на высохшие сливы. У меня от них мурашки по коже, у тебя нет? Они могут тебя обругать, побить, а ты им ничего не можешь сделать. Ты должен все перетерпеть. Когда моя мама разбила мне подбородок, разве я ей что-нибудь сказал? Нет, я молчал. — Оказалось, Раффаэле однажды ее не послушался, и его мать в гневе швырнула сыну в лицо длинное и тяжелое блюдо для рыбы — был как раз пост.
Что за странные истории он мне рассказывает? Странные и вызывающие боль. До этого я слушала его поверхностно, с почти литературным отстранением, но сейчас меня пронзило сострадание. У меня свело живот знакомой тупой болью, которую не победить, в ней можно только раствориться.
— Чувствуешь вот здесь? — спросил Раффаэле, указывая на подбородок.
— Почти ничего не видно, — ответила я и провела пальцами по шраму. Мое поглаживание — почти ласка.
— Сейчас да. Но если у меня начнет расти борода, на этом месте ее не будет. — Раффаэле бросил затуманенный взгляд на море. — Раньше мама была спокойнее, но после смерти отца у нее испортился характер.
Мы стояли плечом к плечу, ткань к ткани, и я чувствовала, как напряглись его мускулы.
— Ты очень напряжен, — произнесла я и протянула руку, чтобы помассировать его плечо. Сама не знаю, почему я так себя вела, почему сказала эту банальность. Как будто он — мой муж, который вернулся вечером домой с работы. Я знала только, что мне приятно мять эту плотную и податливую массу мышц под тканью рубашки. Ему массаж тоже нравился. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и повернулся ко мне. Его лицо выражало что-то новое и непонятное.
Раффаэле приблизил свое лицо к моему, но не поцеловал. Он прижался ко мне носом — такое эскимосское приветствие. Потом немного потерся носом вправо и влево, влево и вправо, словно хотел погладить меня по лицу, но не мог использовать руки, потому что был в наручниках.
— Я тебя не трону, — прошептал он. Его губы едва-едва касались моих, дыхание с ароматом вермута белым облачком смешалось с моим. Но Раффаэле все еще не целовал меня и все еще бормотал: «Не трону, не трону». Вперед-назад, вперед-назад — какое-то гипнотизирующее движение блесны перед рыбой. Я смутно догадывалась об игре, которую он тут разыгрывал; наверное, он меня дразнил. Может, через несколько секунд он снова издаст душераздирающий крик, как в замке, а потом будет довольно усмехаться. Нет, он никогда меня не поцелует. Или поцелует? Ожидание было невыносимым.
— Не трону, — повторял и повторял Раффаэле, и вот наступил момент, когда я не могла больше терпеть и приоткрыла рот.
Вот ловушка, которая меня поджидала, — на этот раз не крик, а беззвучный взрыв желания, острого и могучего. Его губы были готовы, они ждали, и он словно засосал меня внутрь, обнажив спрятанный голод и желание обладать. Он хотел поглотить меня, хотел сделать меня своей.
— Какое поэтичное место, — вдруг сказал парень, вышедший на террасу под ручку с девушкой. — Чистая поэзия.
