В одно мгновение легкий дождь перестал сдерживаться и превратился в ливень. Это было неожиданно, но мне почему-то показалось, что так и было задумано. Раффаэле помчался по дороге до площади Часов, а там мы втиснулись в один из переулков. Я не знала, куда мы едем, и не спрашивала. Забытое на веревках белье немного укрыло нас от усиливающегося ливня. Дождь приклеил мои волосы к голове, вода медленно и заботливо, как капли, которые дают больному, лилась мне в рот. Наверное, сейчас я была похожа на себя в детстве, когда у меня поднималась температура и я начинала бредить — редкие моменты в жизни, когда я теряла над собой контроль. Слава богу, Раффаэле не мог сейчас посмотреть на меня. Опустив голову, он вел мотоцикл по почерневшей от воды мостовой, напоминавшей извивающуюся змею.
Раффаэле притормозил, обернулся, и сквозь рев мотора и шум дождя до меня долетели его слова. Чтобы проводить меня домой, он должен оставить дома мотоцикл и взять машину одного из пятерых братьев.
— Пятерых?
— У меня два брата и три сестры, — уточнил он, — все взрослые.
Раффаэле свернул в переулок. В глубине улицы стоял разрушенный дом. Казалось, что кто-то отрубил от него половину. Не хватало фасада и большей части квартир. Видны были только задние стены спален, кухонь, гостиных. Эти светлые квадраты, открытые непогоде, выглядели всего лишь нечеткими воспоминаниями о прожитых жизнях. О личных вкусах людей можно было судить только по пропитанным водой обоям. Кто-то каждый день просыпался в комнате с вертикальными полосками, кто-то — с цветами. Одни выбирали обои сами, а другие смирились с теми, что им достались, терпя их как неизбежное зло.
Мы остановились у подъезда с облупившейся краской. Раффаэле открыл двери и пропустил меня вперед. Потом он закатил мотоцикл, без усилий толкая его за руль своими блестящими от дождя, словно лакированными руками. Наверное, это был его дом. Или дом брата. С меня капало, но я ждала, пока Раффаэле приведет в порядок своего любимца. Здесь в темноте коридора, где, может, и электричества-то не было, мотоцикл больше не сиял красивым красным цветом. В слабом свете, который просачивался через приоткрытую дверь, я рассматривала грубые неровные камни стен. Жилой вид подъезду придавали только повешенные вразнобой разноцветные почтовые ящики и ведущая наверх лестница. Неприятно пахло сыростью и жареным чесноком. Это помещение было похоже на грот или на конюшню с единственным выходом в суровый мир.
— Это дрова? — спросила я, указывая на кучу, рядом с которой Раффаэле поставил мотоцикл.
— Это для фукараккьо[20].
— Для чего?
Раффаэле объяснил, что дрова нужны для праздничных костров в честь Непорочного зачатия. Районы Кастелламмаре устраивали соревнования. Выигрывал тот район, чьи обитатели строили самую высокую башню, а потом наиболее зрелищно ее сжигали. Осталось меньше недели до того, как местные начнут возводить свои фукараккьо на площади Большого фонтана. Дети квартала уже с сентября собирали деревяшки, а Раффаэле разрешил хранить запасы в его подъезде.
— В этом году мы точно выиграем, я уверен.
— Ты тоже участвуешь?
— Участвовал раньше, в детстве.
— И что получает победитель?
— Что получает? Славу!
Раффаэле положил ключи от мотоцикла в карман и провел рукой по волосам, блестящим от воды и бриолина. В сумраке выделялся его высокий белый лоб. Было уже два часа дня, и меня ждали домой, нам надо спешить и скорее найти машину его брата. Но тут внутри дома мы не чувствовали никакой спешки. Куда мы пойдем, в такой-то дождь? Лило как из ведра, оглушающий звук дождя словно снял с меня всю ответственность. Это обстоятельство непреодолимой силы стерло все мои планы, если они у меня вообще были.
— Но наблюдать за кострами я все равно люблю, — говорил Раффаэле. — Приятно слышать рев бензина, который порождает столб огня. Смотреть, как языки пламени растут вверх, обнимают постройку и лижут каждый ее спрятанный угол, пока она не ослабеет. И самое красивое — финальное разрушение того, что с таким трудом и любовью было построено.
Я бросила взгляд на собранную добычу: ветки деревьев, калитки, коробки и сломанные шкафы, в которых явно было множество ржавых гвоздей.
— А твои соседи не жалуются?
— На меня? — отозвался он свирепо, но потом улыбнулся, сверкнув в полутьме белыми зубами.
Нарочито медленно Раффаэеле протянул руку и расстегнул две верхние пуговицы моей куртки.
— Ты вся мокрая.
Капля дождя ползла по моей шее, словно кто-то проводил по коже холодным пальцем. А вот реальный палец Раффаэле, которым он провел по моей влажной коже вдоль ворота свитера и вдоль ключиц, наоборот, был горячим.
— И ведь холодно, — сказал он тихо, — я бы разжег огонь внутри тебя.
