Все мое тело содрогнулось, как бывало, когда я слышала в первый раз хорошую песню. Внутри меня зажегся огонь. Я прекрасно понимала, что в устах Раффаэле эта фраза прозвучала так, словно он использовал ее не один раз, чтобы соблазнить какую-нибудь красотку. Но почему-то я была уверена, что он никогда ее не произносил. Нет, эти непристойные слова — не демонстрация его красноречия или обманчивого обаяния, это еще одно подтверждение его неспособности остановиться, затормозить. Раффаэле жил, подчиняясь импульсам. Если он чего-то хотел, он это делал, если думал что-то, то так и говорил. Никто со мной раньше так не разговаривал, так искренне и так грязно. Вдруг я позавидовала его непосредственности, я тоже могла бы быть такой же, и это осознание парадоксальным образом полностью сковало меня.
— А тот дом, в конце переулка? — пробормотала я. — Его тоже землетрясение разрушило?
— Все-то тебе надо знать! — сказал он с нетерпением и убрал палец. — Я сейчас тебе объясню, как тут, в Бронксе, все работает, окей? Здесь, когда идет дождь, настоящий дождь, он не просто поливает девочек, которые забрели сюда случайно в своих зеленых свитерах из тонкой шерсти и со своими книгами по дарвинизму. Нет, тут дождь обрушивается на Фаито, а гора сползает на нас и устраивает обвалы. Земля, камни и грязь — и так далее. Говорят, это все из-за нелегальной вырубки деревьев. Это территория Каморры, если ты еще не поняла.
Говорил Раффаэле насмешливо, но улыбался радостно. Ему нравилось мое неведение.
— Хорошо, что обвал разрушил этот дом. Он проклятый. Будешь хорошо себя вести, расскажу тебе как-нибудь эту историю.
— Обожаю твои истории.
— Ах, так ты меня обожаешь?
— Я этого не говорила.
— Нет, но подумала.
Он стоял совсем близко, я чувствовала его особый запах, одновременно приятный и отталкивающий. Раффаэле расстегнул еще одну пуговицу моей куртки. Он словно хотел заглянуть внутрь меня. И я ему позволила. Но я боялась, что если он продолжит, то даже в полутьме заметит мои затвердевшие от холода соски, торчащие, словно цветочные бутоны. Дождь яростно сотрясал дом и мир вокруг, это было живительное буйство весенней грозы. Мы же находились в укрытии, в безвременье, нас лихорадило, но мы не были больны. Я поняла, что мы каждый раз остаемся наедине с тех пор, как познакомились в замке. Хорошо, что он не привез меня в Виллу или на какую-нибудь вечеринку. Мы расцветали в нашем одиночестве. Наше естественное окружение — темнота, где все было по правде, все настоящее, где жизнь представала в ее сути, лишенной любых наслоений.
Мы целовались так, как не целовались никогда прежде. Никто не смотрел на нас, и поцелуй был совершенно естественным. Свободным от наших предвзятых представлений о том, каким он должен быть и каким мы хотим его сделать. Наш поцелуй не стремился ничего доказать, ему хотелось просто быть, вновь и вновь возрождаться, пробуждаться после долгого сна. Поцелую было не важно, кто именно наполнит его жизнью. Муж и жена, преступник и проститутка, две смелых подружки, две бродячие собаки — мы могли быть кем угодно. Непонятно, кто охотник, а кто жертва, чьи это губы и чей язык; различий больше не было, да они были и не важны. Все растворилось в сокровенных и чувственных изгибах плоти. В этот дождливый день, в этом темном углу разрушающегося дома в историческом центре Кастелламмаре-ди-Стабия мы прожили то вечное мгновение, которое проживали миллионы до нас. Поцелуй — водоворот пространства, черная дыра, которая поглощает время, как мы пытались поглотить друг друга, хаотично и медленно, словно у нас впереди целый вечер. Каждый момент усиливал наш неутолимый голод, губы Раффаэле открывались мне навстречу нежно и были уязвимы, словно рана. Я пыталась насытиться и исцелить его, заполнить пустоту внутри него и внутри себя, и, кажется, поэтому он едва уловимо постанывал.
— Черт бы побрал эту тайваньскую дешевку! — В подъезд вошла женщина, которая пыталась совладать с зонтиком, напоминающим летучую мышь. — Эй, Рафи, как жизнь? — бросила женщина, проходя мимо, шурша пакетами, и начала подниматься по лестнице. Она была вся мокрая и тяжело дышала.
— Все хорошо, — ответил Раффаэле. Хотя мы не бежали и не поднимались по лестнице, но тоже дышали с трудом.
Его квартира находилась на третьем этаже. Именно оттуда пахло чесноком, этим простым ароматом бедности. Мы вошли в убогую комнатушку с кухней в углу. В квартире тоже было темно. Может, это непреложный закон — не зажигать свет до 17:30, какой бы ни была погода? Единственный источник света — два огонька электрических свечей, стоявших по бокам от размытой цветной фотографии. Я присмотрелась: на фото был изображен усатый мужчина, скорее всего, отец Раффаэле. Его снимок был вставлен в рамку и водружен на кружевную салфетку на комоде. Над комодом на стене висело деревянное распятие, с выпуклыми, как луковицы, концами креста.
— Возьму ключи, и поедем, — сказал Раффаэле и исчез в единственной спальне.
