В этом доме нечего было красть, да и вор вряд ли смог бы проникнуть через дверь. А если это и правда привидение, нам его все равно не схватить. Незачем было идти проверять, но все же я стремительно натянула одежду и во все еще расстегнутой рубашке выбежала из квартиры. Звук шагов затих, слышалось только биение наших сердец. Взгляд Папы Пия следовал за нами до четвертого этажа. От фиолетовой детской коляски, давно унесенной кем-то, остался только известковый след на полу. В подъезде не было ни души, в темноте слышалось только наше дыхание. Мы открыли дверь подъезда и выглянули на улицу. Время ужина давно прошло, машины спали, теплый воздух пах соснами. Из необычного была только луна. Почти полная, она смотрела на нас с терпением взрослого и проливала молочный свет на дырявые дорожные плиты. Они в этом сказочном свете напоминали куски швейцарского сыра, а машины — квадратные буханки. Это был зачарованный мир, неподвижный, но живой. Пуговицы рубашки Раффаэле выглядели жемчужинами, а его лицо — ослепительно бледным. Он был похож на потерянного ребенка, и на мгновение мне показалось, что все закончится хорошо.
— У тебя температура, — сказал Раффаэле, взглянув на меня; не знаю, как он догадался. Может, я дрожала, может, просто была влюблена. У входа он поднял меня на руки и понес наверх. С легкостью Геркулеса, рыцаря или отца. Последний раз меня носили на руках в восемь-девять лет. Я обмякла в его могучих руках, доверив свое тело, свою жизнь мужчине, которого летом должна была оставить. Я не смотрела вниз, на каменные ступеньки в темноте, я глядела на его сосредоточенное лицо. На глаза наворачивались слезы, не знаю, от радости или грусти. Я даже не понимала, почему так растрогалась. Может, дело было именно в температуре. Дома Раффаэле положил меня на кровать и медленно раздел. Он сам разделся, залез под простыни и прижал меня к себе.
— Отдай мне свою температуру, — прошептал он, — отдай ее мне.
— Нет, ты не должен болеть.
— Я хочу заболеть и умереть, именно сегодня, когда я счастлив. Я не хочу больше просыпаться в этот дерьмовом мире. Я хочу умереть сейчас, в твоих руках.
— Нет, Раффаэле, не говори так, — молила я его, а мои зубы стучали, как у пластиковых черепов на Хэллоуин. — Ты должен жить и жить долго.
— Ты не понимаешь, — сказал он, зарывшись лицом в мои волосы. — Я умираю от этой любви, умираю…
Мы прижались друг к другу, мы оба дрожали. Наверное, дело было в температуре, но я чувствовала себя бесплотным духом, готовым оторваться от тела. Не тем возвышенным духом, как во время моего поста, а безумным привидением, которое не может покинуть этот мир, как жители Бронкса, неспособные оставить свои дома.
Мотоцикл сердито прыгал по переулкам, мое сиденье было похоже на трамплин. Обычно, въехав в свой район, Раффаэле с уважением снижал скорость, кивал старшим и махал рукой детям. Это было его королевство, и он знал все его недостатки, каждую зазубрину дороги так же хорошо, как шрамы на своем лице. Раффаэле знал, где был выбит булыжник, где шаталась водосточная труба, где стекала мыльная вода, где капало с дырявых цветочных горшков, и обычно объезжал эти места с закрытыми глазами. Но сегодня он прочесывал свой район, как торопящийся полицейский, не утруждая себя объездом футбольных мячей или ям, фактически нацеливаясь на них. У меня болели ягодицы, болели предплечья; из-за того, что я вцепилась него, у меня болело все. Раффаэле хотел меня наказать за что-то, я это чувствовала.
В подтверждение моей догадки дома у сестры он хлопнул дверью, сорвал с себя куртку и заорал от злости. Потом побежал в спальню, схватил подушку и начал ее избивать. У меня свело живот. Сложенная пополам подушка лежала на кровати, и Раффаэле с ненавистью смотрел на нее, занося кулак. Он сильно дрожал.
— Что-то случилось? — спросила я сдавленным голосом, меня тошнило от неизъяснимой вины. Я отчаянно пыталась сообразить, в чем дело. Мысли в голове сновали туда-сюда, словно мыши бегали в картонном лабиринте.
Раффаэле не ответил, лишь провел рукой по волосам.
— Я сделала что-то не то?
— Да, — резко выкрикнул он.
— Что? — пролепетала я. — Что я сделала?
— Сама знаешь.
— Нет, не знаю. Не знаю!
Я растерянно смотрела на Раффаэле с другого края кровати. Дневной свет освещал часть его лица, как у персонажей на картинах Караваджо, а адамово яблоко словно делило его пополам. Лицо Раффаэле казалось трагикомической черно-белой маской. Это был человек, способный на невероятную страсть и на леденящую душу ненависть. Почти гротескная несочетаемость, как два лица моей сводной сестры, как американка и японец, которые пытаются жить вместе.
— Значит, я должен тебе намекнуть? — сказал он на неаполитанском, медленно, смакуя горькие слоги. — Парикмахер.
— Парикмахер?
— Ты дурочку из себя не строй, — он повысил голос, — имя Серафино тебе ни о чем не говорит?
