Я села на пол перед ним. Расшнуровала его блестящие ботинки, сняла их, один за другим, как жена мужу, вернувшемуся после тяжелого рабочего дня. Мне нужно было это сделать, хоть я и не знала, почему. Я чувствовала необходимость погрузиться в роль жены, дойти до конца, ощутить под собой холодную и жесткую плитку пола. Раффаэле охватил мое лицо большими ладонями и наклонился поцеловать меня. Он хотел и простить меня, и попросить у меня прощения. Мы разделись и занимались любовью долго и не спеша. Сегодня Анита ночевала в Риме по работе, и мы могли провести всю ночь вместе, как муж и жена в своем доме. Мы долго не спали, болтали и играли — рисовали пальцами на голых спинах. Я уже давно не делала наброски, а сейчас мне было весело рисовать на его спине детские и загадочные картинки в духе Кандинского. У Раффаэле была широкая спина — идеальное полотно для больших кругов и длинных линий, для мыслей, которые бродят и пересекаются, как спутники в бесконечной ночи. Раффаэле ничего не мог отгадать, а может, только притворялся, будто не понимает, что я изображаю. Может, хотел продлить игру, насладиться прикосновениями моих рук к своей спине. Он путал замок с лестницей, мотоцикл с бюстгальтером, дерево с бородатым мужчиной. Мы смеялись в темноте, как два малыша, которые спрятались в раздевалке детского сада. Закончив рисунок, я каждый раз инстинктивно проводила рукой по его спине, словно стирала мел с доски.
— А это что? — Я изобразила кружок, поставила точку в центре, две линии, черточки по кругу.
— Солнце.
— Нет, думай еще.
— Бомба?
— Нет! — Я рассмеялась и постаралась рисовать более отчетливо.
— Колесо? Не понимаю, давай еще раз.
— Последняя попытка! Соберись!
Кружок, точка в центре, две стрелочки, двенадцать точек по кругу.
— Часы.
Молчание обрушилось на нас, игра была окончена. Произносить дешевые фразы из фильмов в духе «Поезжай в Америку со мной» или «Останься в Италии» не хотелось. Я прижалась к Раффаэле изо всех сил, словно хотела оставить на его спине след от моей груди, будто два углубления в скале. Словно хотела, чтобы его трудно определяемый запах проник через мои ноздри в мозг и сохранился в пещере памяти или молчании души как сокровище. О Раффаэле я никогда не буду писать.
Дни становились теплее, хотя холод затаился в тени между домами, кучи льда упрямо лежали по углам Кастелламмаре даже спустя недели после последнего снегопада. Я вынула из ящика пару легких брюк, которые не надевала с прошлого года, и поняла, что они мне велики. Я с радостью и в то же время с беспокойством посмотрелась в зеркало: тазовые кости выпирали, как обнаженные скалы во время морского отлива. Я взяла пояс и затянула его на талии, пока штаны не надулись так, что стали похожи на полупустой мешок пшеницы. Вот что я сделаю — куплю новые, наберусь мужества и пойду по магазинам.
В витринах магазинов в центре города манекены стояли в вызывающих позах и провожали меня взглядом сытых пантер. Одежда на них казалась слишком взрослой: или намеренно дерзкой, или неумышленно материнской, в модных цветах сезона, которые устанавливали неизвестные авторитеты. Может, надо было попросить Сиф, а еще лучше Бренду сходить со мной. Но я как раз не ощущала себя одинокой. На каждой площади, на каждой улице я чувствовала на себе ободряющие и хитрые взгляды шпионов Раффаэле. Наконец я вошла в случайно выбранный магазин, где продавщица радостно поприветствовала меня, желая узнать мои предпочтения. Я понятия не имела, какие у меня предпочтения и что я ищу, я даже не знала, какой у меня размер. Это было чудом, что вскоре я вышла из магазина с брюками, соответствующими и погоде, и моему внутреннему состоянию.
Как-то в воскресенье мы пригласили на обед Сиф и Бренду: понадобились целых две иностранки, чтобы заполнить пустоту в доме, оставшуюся после отъезда Хесуса. Мы с Умберто приступили к приготовлению болонского рагу. С утра пораньше, пока я не сняла пижаму, а Умберто ходил в халате и тапочках, как старичок. Умберто учил меня геометрически красиво нарезать лук и поделился трюком, как не заплакать при этом. Надо положить лук в холодильник накануне вечером и резать его холодным. И правда, из наших глаз не упало ни слезинки, мы и секунды не участвовали в притворном трауре. Мы с Умберто готовили, а Анита протирала полы в комнатах, открыв двери и окна, чтобы ветер разнес по всему дому ледяной запах химии. Она отправила Рикки гулять с Салли, которая сегодня утром с трудом поднялась со своего места.
Умберто покидал все нарезанное в кастрюлю и передал мне деревянную лопатку, чтобы я помешивала соус, пока он принимает душ. Нужно было помешивать соус через одинаковые промежутки времени, пока тот не дошел бы до максимально нежного состояния.
— И долго надо мешать?
— Не очень, — ответил Умберто, сдерживая улыбку.
— Не очень — это сколько?
— Часа три-четыре.
