Как свет в конце тоннеля, меня озарило осознание. Серафино был стажером в парикмахерской, куда ходила Анита. Он попросил меня позаниматься с ним английским. У Серафино были брови дугами и тонкие запястья. После окрашивания он всегда мыл голову клиента шампунем и массировал ее. Единственная цель в жизни Серафино — поступить в школу моды в Лондоне. Я рассказала Раффаэле о парикмахере с радостью, думая, что сейчас недоразумение разрешится. Что вскоре мы упадем на кровать, как дети после слишком подвижной игры.
— И ты согласилась?
— Да.
— Объясни-ка, он именно английским хочет с тобой заниматься?
— Да, не только грамматикой, но и просто поболтать.
— Ах, просто поболтать, — повторил Раффаэле с сарказмом, словно обращаясь к невидимой публике, спрятанной в тени. — Он просит у моей девушки приватные уроки языка!
Меня больше не тошнило, но и заниматься любовью не хотелось.
— Извини, а ты откуда знаешь?
— У меня свои источники. Свои шпионы.
Это меня не удивило. Но и не расстроило так, как должно было. С одной стороны, это значило, что Раффаэле мне не доверял, но с другой — что он защищал меня от грубости и домогательств в этом мире. Так или иначе, я засомневалась в профессионализме шпионов Раффаэле. Если бы они были повнимательнее, то доложили бы ему, что стажер-парикмахер совершенно точно гей, причем не умеет этого скрывать так, как кузен Раффаэле.
— Ты ревнуешь, что ли?
— Нет. Но если ты встретишься с ним еще раз, я за тобой больше не приеду.
— Ты преувеличиваешь.
— Слушай сюда, — сказал он, наставив на меня палец, — скажешь парикмахеру еще хоть одно слово — и между нами все кончено.
Я была оскорблена не столько словами, сколько этим тыкающим в меня пальцем.
— Я что, не могу разговаривать с людьми? Мне нельзя иметь друзей?
— Да кто тебе это сказал? — ответил Раффаэле, скривившись. — Болтай с кем хочешь, мне насрать.
Гнев охватил меня целиком, с ног до головы. Если бы кровать не была уже разобрана, я бы разбросала простыни, разорвала бы зубами ткань, пропитанную сексом, потом и слезами. Если бы рядом был нож для масла, я бы схватила его и ударила Раффаэле в мягкий живот. Повернула бы лезвие два, три, четыре раза, пока его красивая белая рубашка не пропиталась бы красным, пока бы он не издал крик боли. Я схватила подушку и бросила в Раффаэле, но у него были хорошие рефлексы, и он поймал подушку на лету и тяжело положил ее на кровать.
— Сейчас я объясню тебе, как тут устроена жизнь. Есть люди, которые вынюхивают повсюду, как охотничьи псы, только чтобы найти хоть какую-то информацию, полезную мне, просто чтобы сделать мне одолжение. Все знают, что ты моя девушка. Если эти люди увидят тебя с другим, то будут говорить, что ты шлюха. Тут все сплетничают, придумывают гадости. Был даже один тип, который говорил, что спал с тобой.
— Кто?
— Кто? Урод, с которым я разобрался.
— Как именно, интересно?
— До тебя еще не дошло? Ты стала моей девушкой — и твоя жизнь изменилась. Ты как моя жена, ты должна уметь себя вести. Я — мужчина, я должен защищать свою честь.
Я схватила последнюю подушку и швырнула ее, на этот раз попав ему прямо в лицо. Я поклялась себе, что продолжу заниматься английским с этим несчастным парикмахером.
— Не беспокойся, я скоро уеду! — кричала я. — Тогда твоя честь будет в безопасности!
После этих слов он словно потерял силы, упал на край кровати, уперев локти в колени, погрузив руки в волосы. Я смотрела на его согнутую спину, позвонки были похожи на ступеньки, выдолбленные в скале. Я испугалась, что Раффаэле заплачет. Его слезы могли открыть во мне какой-то кран, который невозможно закрыть, мы оба утонули бы в слезах. Раффаэле не заплакал, но голос его дрожал, словно море в грозу:
— Мадонна, как ужасна любовь.
